Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Я сидела чуть боком, упираясь пальцами в край сиденья и глядя в тёмное стекло, где огни дворца растекались длинными золотистыми полосами, а в отражении смутно виднелся он — напротив, слишком неподвижный, слишком собранный, слишком явно сдерживающий себя для человека, который, по-хорошему, уже должен был либо что-то сказать, либо выйти и пешком уйти в ночь, чтобы никого не убить.

Карета тронулась. Ровно. Мягко.

Молчание продержалось несколько секунд, но я чувствовала в нём ту самую опасную, почти телесную плотность, которая бывает только тогда, когда между двумя людьми уже накопилось слишком много взаимных ударов, недосказанности, попыток контролировать, не уступать и не признавать очевидное.

Он не выдержал первым. Разумеется.

— Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — спросил он.

Голос был тихим.

Настолько тихим, что в нём не осталось ни следа привычной придворной ровности, и именно поэтому он прозвучал острее любого окрика.

Я не повернулась сразу.

Провела взглядом по отражению его лица в стекле, отметила напряжённую линию челюсти, то, как он держит плечи, будто внутри него уже всё давно пришло в движение, и только потом медленно перевела глаза на него самого.

— Тебе придётся уточнить, — ответила я спокойно. — Вечер, знаешь ли, получился довольно щедрым на события. Я могу запутаться, что именно оскорбило тебя сильнее: Эйден, Лейрон или сам факт, что я, кажется, начала существовать не по расписанию, удобному для тебя.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Не вспышкой. Глубже.

Так, будто он уже устал от того, что я снова и снова попадаю в самую неудобную для него точку.

— Не играй со мной, — сказал он.

— А я и не играю, — отозвалась я. — Я действительно хочу понять, с какой именно претензии ты собираешься начать. Их у тебя, насколько я успела заметить, накопилось достаточно.

Он резко подался вперёд, упираясь ладонями в сиденье, и это движение было уже не тем плавным, холодным жестом, которым он прикрывал раздражение на людях. Это было движение мужчины, у которого слишком долго горело внутри и который уже перестал делать вид, будто всё держит идеально под контролем.

— Ты стоишь перед ним, — произнёс он чуть жёстче, — смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

— «Позволяешь» — это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу, — сказала я мягче, но не менее ядовито. — Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал — задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Нет? — я наклонила голову, наблюдая за ним. — Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.

Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, — что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

— А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

— А я думаю, — ответила я, не отводя взгляда, — что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

— Назови, — сказал он.

— О, — я улыбнулась, медленно, почти лениво, — так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

— Я хочу, — отрезал он, — чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.

Я моргнула. Вот это было уже интереснее.

— А мне не всё равно, — сказала я тихо. — Мне не всё равно, что ты вдруг решил начать изображать мужа именно тогда, когда тебе стало неудобно. Мне не всё равно, что ты пытаешься ставить границы там, где сам никогда не давал мне ни одной. И мне совсем не всё равно, что, похоже, только сейчас до тебя начинает доходить простая вещь: я не вещь, которую можно игнорировать, пока она лежит там, где ты её оставил, и вспоминать о ней, когда к ней потянулся кто-то другой.

На этот раз он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него собственную реакцию, и только потом снова посмотрел на меня.

— Ты говоришь так, — произнёс он, — будто я должен сожалеть о том, кем ты была раньше.

Я тихо выдохнула.

— Нет, Дион. Я говорю так, будто ты должен наконец понять, что сейчас ты злишься