Последний поцелуй вдовы - Лисавета Челищева

мертвенно тихо, зашлось в беспорядочном барабанном бое. Потеря чувствительности в конечностях сменилась инферно, бушевавшим во всем теле. Его руки неистово затряслись, а ноги онемели.

«Я умираю...», — подумал было Эскар.

И тут случилось неожиданное. Истерический смех полился из его уст, дикий и безудержный.

Затем, словно по приказу, его сердце замерло, прекратив свой ритмичный танец. Глаза мужчины закатились, голова с гулким стуком упала на пол.

Неподвижный, бездыханный, он долго лежал на полу.

Но все же, спустя несколько часов, его сердце вновь забилось. Одновременно с этим ожил камин, озарив все с такой яркостью, которая не поддавалась объяснению.

Эскар, движимый инстинктом, бросился прочь от пламени, перекатившись в сторону. Жадно хватая воздух ртом, он схватился рукой за место, где ещё недавно остановилось его сердце.

Настенные часы пробили полночь. Наполненное жизнью сердце билось гулко, словно пробуждаясь от забытого сна.

Жнец с трудом поднялся. Цепляясь за стены, он пополз к ванной комнате. Там, схватил таз и наполнил его ледяной водой.

Когда мужчина плеснул освежающую жидкость на свое лицо, его глаза расширились от ужаса.

На коже его левой ладони начали проступать едва различимые линии, сплетая замысловатый узор какой-то неизвестной ему судьбы. Другая рука оставалась прежней, лишенной каких-либо признаков нитей жизни. Но левая рука...

Эскар оторопел. Долго он ещё так простоял, уставившись на левую ладонь. Ведь он знал, что за вновь обретенную человеческую линию жизни и сердцебиение Система Совета 8 сурово наказывает и заставляет платить всех, кому она противопоказана в работе. Особенно в жатве душ.

Пробуждение во тьме

Голова кружилась, будто после долгого плавания на штормовой волне, а в висках стучало — то ли от мороза склепа, то ли от воспоминаний. Воздух был пропитан запахом сырости, ладана и старого дерева. В слабом свете лампадки, мерцавшей перед иконой в углу, плясали тени, превращая стены в живые полотна ужасов.

Я прижала ладони к лицу, ощущая, как дрожат пальцы.

Ларион...

Это имя жгло сознание, как раскаленный клинок. Он не просто отнял у меня невинность — он убил во мне человека. Теперь я была лишь тенью, "черной вдовой", проклятой собственной историей.

А мой Микаэль... Простил ли он меня? Мысль о нем пронзила грудь острой болью. Я не знала, что случилось той страшной ночью. Виноват ли Ларион в том, что наша карета сорвалась с моста в реку? Микаэль погиб, а я осталась жива. Было ли это справедливо?

Внезапно скрип железной двери вырвал меня из раздумий. Луч света, словно нож, разрезал тьму.

Фигура в проеме была высокой, почти неестественно стройной, окутанной дорогим мехом и бархатом.

— Боже правый... — его голос звучал мягко, но с небольшим акцентом. — Вы... живы?

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. Его пальцы, в перчатках из кожи, сжали трость с набалдашником в виде вороньей головы.

— Как Вы оказались здесь, мадемуазель? — спросил незнакомец, наклоняясь. В его взгляде не было жалости — лишь холодный интерес.

Я обняла себя, чувствуя, как ночнушка — когда-то белая, а теперь серная от грязи — прилипает к коже.

— Я... сбежать хотела, — прошептала я.

—...От жизни?

— От себя.

От него.

Незнакомец замер, затем медленно снял плащ и набросил его мне на плечи. Мех пахнул камфорой и чем-то дорогим, чуждым.

— Разрешите представиться. Даниш Вороновский, — мягко произнес он, слегка склонив голову. — Герцог, хотя титул здесь мало что значит. Этот склеп... Я увидел свет в этом склепе, когда посещал могилу жены. А тут Вы.

Его глаза скользнули к дальнему углу, где стоял небольшой саркофаг, украшенный резными ангелами.

— Вы не можете остаться здесь, мадемуазель, — продолжил он. — Петербургская осень не прощает таких прогулок. Мое поместье в двух часах езды. Я... настаиваю.

В его тоне была не просьба, а приказ, завуалированный вежливостью.

Карета, запряженная парой вороных, ждала у ворот кладбища. Внутри — темно-бордовый сафьян, подушки с вышитыми воронами — герб его рода, как герцог объяснил мне.

Когда мы тронулись, уличные фонари изредка высвечивали его профиль, выхватывая детали: лицо было бледное, с резкими чертами — высокий лоб аристократа, нос с горбинкой, придающий профилю хищность, тонкие губы. Над верхней губой — маленькая родинка, словно поставленная кистью художника для завершения портрета.

Пока мы ехали герцог все смотрел в окно, будто чтобы не смущать меня своим вниманием, а может, чтобы дать мне возможность разглядеть его. Глаза его были карие, но не теплые — глубокие, как болотная вода. В них читалась усталость, несмотря на молодое лицо. Густые, черные волосы, с синеватым отливом, зачесанные назад, открывали висок с едва заметным шрамом.

«На вид ему лет тридцать восемь... Возможно, и больше», — решила я про себя.

Сюртук из черного бархата с серебряными пуговицами привлек моё внимание, жилет с вытканными арабесками, белоснежный галстук. На мизинце — перстень с темным камнем.

— В моем поместье остались вещи моей покойной супруги, — сообщил герцог, глядя в окно. — Я ничего не трогал с дня трагедии пять лет назад. Все вещи будут полностью в Вашем распоряжении.

Я смутилась, представив себя в платье мертвой женщины.

Когда карета остановилась, перед нами возникло трехэтажное здание у огромного пруда: остроконечные башенки, витражи с изображением птиц, железные решетки на окнах. Внутри — мраморные полы, люстры с сотнями свечей, портреты предков с тем же хищным взглядом, что и у Даниша.

— Добро пожаловать в Вороново, — прошептал он, и его голос слился с шумом ветра в трубах.

Коридоры поместья тонули в полумраке, лишь редкие канделябры бросали дрожащие блики на стены, увешанные портретами с глазами, будто следящими за каждым моим шагом. Дворецкий Витто — сухопарый старик с лицом, напоминающим пергаментную карту, — шел впереди, неся серебряный подсвечник.

— Здесь так мрачно... Но красиво. Как будто это все нереально. Вне времени. — проговорила я, разглядывая очередной портрет, пока дворецкий вел меня в гостевую комнату.

— Реальность, сударыня, — там, где лежит сердце, — прошептал старик внезапно, оборачиваясь. Его голос звучал как скрип старых половиц. — А сердца... имеют привычку теряться. Вот Вы... Точно потерянная.

Я замерла. Его слова отозвались эхом в памяти, смешавшись с образом того загадочного мужчины из моих снов — высокого, с глазами цвета ночного неба, чьи пальцы касались моей щеки в прошлом сне, шепча мне: «Наши души связаны»

— Я не потеряна. Почему Вы так решили?

Дворецкий лишь улыбнулся, открывая дверь в гостевую спальню.

Комната была обставлена с роскошью: кровать с балдахином из черного бархата, трюмо с зеркалом в серебряной раме, на котором лежало платье.

— Герцогиня предпочитала зелёный, — пробормотал