Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

наблюдать у команды «Квопеда», которая при виде светового зрелища, казалось, тотчас начала приходить в себя. Причём столь стремительно, что я, право, могу назвать это лишь чудесным исцелением, мой дорогой! Тот, кто ещё недавно, плача, полз на четвереньках по палубе или, ревя, блевал в спасательную шлюпку, теперь артистично карабкался по вантам и распускал взятые на рифы паруса. Капитан вновь расхаживал с высоко поднятой головой и уверенно выкрикивал на этом нелепом матросском наречии свои точные морские команды, которые команда немедленно исполняла: «Фок-мачту брасопить! Кливер килевать! Топ-гасты заклёпывать!» Или что-то в таком роде. Я с восхищением и волнением наблюдал, какую могучую, почти волшебную силу имеют сигналы маяка для терпящей бедствие корабельной команды. Как они превращают глубочайшее отчаяние и изнеможение в решимость и волю к жизни, а обречённых на смерть вновь делают закалёнными морскими волками. Однако море всё ещё было слишком неспокойным, чтобы говорить об отбое тревоги или даже о спасении, а высадка по-прежнему оставалась рискованным приключением, которое ещё предстояло пережить. Вопреки первоначальному плану она должна была состояться в Кляйн-Хафинге, самом маленьком из трёх островных портов, расположенном на южном побережье западного Эйдернорна.

Это имело то преимущество, что при всё ещё сильном волнении нам уже не требовалось огибать юго-западную оконечность острова, как пришлось бы обычно, чтобы пришвартоваться в Эйдергарде, столице острова. Но тогда нам пришлось бы ещё пройти Западные Водовороты и Вечную Туманность — два природных явления, которых моряки боятся и которые мешают судоходству у этого побережья. При данных обстоятельствах наш капитан выбрал меньшее зло: при сильном волнении войти в Эресунд — мелкую бухту с чрезвычайно узким входом между высокими утёсами. Моряки шепчутся, что это приблизительно то же самое, что пытаться с завязанными глазами вдеть нитку в игольное ушко, стоя на корабельных качелях, которые раскачивают двое пьяных матросов. Что ж, не стану больше докучать тебе подробностями этой волосодыбной высадки, дорогой Хахмед; только вот этой одной подробности я не могу не сообщить: нам пришлось трижды возвращаться в открытое море и делать новый заход, прежде чем всё наконец удалось, что изрядно потрепало всем нам нервы и вызвало среди пассажиров новые приступы морской болезни.

Незадолго до того, как я наконец смог сойти на берег, ко мне подошёл капитан «Квопеда» и почти торжественно заявил, что никогда ещё не видел такого волнения, хотя ходит этим маршрутом уже двести семьдесят восемь лет. Ни единого раза. Не подумываю ли я, случаем, избрать морскую карьеру? Ведь, очевидно, я для этой цели и создан! Он может немедленно предложить мне место первого помощника на своём корабле: три недели оплачиваемого отпуска в год, бесплатная страховка от цинги, столоваться я буду вместе с ним в капитанской каюте, а одна двенадцатая ежегодных доходов паромного предприятия мне гарантирована. Сперва я принял это за шутку. Затем заметил, что всё ещё стою на том же месте, где находился в миг, когда разразилось инферно: стоя у релинга, глубоко вонзив когти в дерево поручня. Я не сдвинулся ни на шаг. Это всё же преисполнило меня, старого горного ящера, некоторой гордостью. Но столь соблазнительное предложение мне, разумеется, пришлось вежливо отклонить, как ты можешь себе представить, дражайший Хахмед. Поэтому на остров я ступил в состоянии облегчения, почти эйфории — словом, того, что испытываешь, только что бросив вызов худшим демонам бури и не воспользовавшись блевательным пакетом.

К тому времени уже стояла непроглядная ночь. Грозовые фронты ушли дальше, последние порывы ветра гнали мелкий дождь по переулкам Кляйн-Хафинга. Земля всё ещё качалась у меня под ногами, когда я постучал в дверь первого же пансиона, который смог отыскать в портовом квартале. Я занял маленькую чистую комнату, в которой не было роскоши, зато чувствовалось заботливое гостеприимство. Поскольку я всё ещё был весьма возбуждён пережитыми событиями и к тому же испытывал настоятельную потребность запечатлеть их письменно, я написал тебе это письмо, прежде чем наконец свалиться в постель.

Ахой: твой, очевидно, не страдающий морской болезнью

Второе письмо

Дражайший Хахмед,

Сегодня утром в Кляйн-Хафинге я с трудом выбрался из гостиничной постели: всё тело болело, особенно икры и бёдра. Тут я обнаружил, что пол под ногами по-прежнему качается, словно палуба судна в сильный шторм. Я испугался и мигом окончательно проснулся. Неужели это расплата за мою мнимую мореходность? Неужели меня настигла разновидность морской болезни, которая проявляется с опозданием, уже на суше? А вдруг она хроническая и никогда не пройдёт? Разве такое бывает? Неизлечимое расстройство равновесия, из-за которого до конца жизни будешь ощущать себя на качающемся судне, как бы твёрдо ни стояла под ногами земля? Встревоженный, я собрал дорожные вещи и, пошатываясь, как пьяный, двинулся вниз по лестнице пансиона. Ноги всё ещё словно находились на «Квопеде», так что спуск едва не обернулся смертельно опасным предприятием.

Лишь разговор с хозяином пансиона, древнющим береговым гномом с зеленоватой бородой и татуировкой глубоководной рыбы на лбу, сумел немного меня успокоить. Расплачиваясь, я, забыв о вежливости, почти не мог отвести взгляда от изображения на его лбу: это была первая живая татуировка, какую мне довелось увидеть. Живые татуировки — эйдернорнская особенность татуировочного искусства: если присмотреться, их мотивы, кажется, тревожным образом движутся.

Это не магия, а оптическая иллюзия, возникающая благодаря искусному наложению нескольких татуировочных слоёв разного цвета, — искусство, которым, как утверждают, по-настоящему безупречно владеют лишь профессиональные эпидермоперфораторы этого острова. Здесь их называют «хёйденпикерами». Первобытная рыба на морщинистом лбу хозяина выглядела не как обычная татуировка, а скорее как филигранно вылепленный полурельеф, который почти незаметно двигался. Завораживающе и тревожно одновременно — словно картина маслом в раме, вдруг ожившая!

Береговой гном

Добродушный хозяин гостиницы заверил меня, пока я заворожённо таращился на его татуировку, что это покачивание совершенно нормально и вполне обычно и у некоторых пассажиров может длиться даже несколько дней, пока чувство равновесия вновь не приспособится к устойчивым условиям. Тело уже на суше, а мозг ещё в открытом море. Он даже знал специальное слово для этого состояния и с полной непринуждённостью называл его «сухоплаванием». «Дык энто всего лишь сухоплаванье, паря! Скоро ужо пройдёт», — поучал он меня на таком густом островном диалекте, что мне самому