Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Лишь приглядевшись во второй раз, я осознал, что ещё никогда не видел столь старого берегового гнома так близко. Его лицо походило на скалистый ландшафт, который миллионы лет неустанно ваяли ветер, дождь и волны, — с бесчисленными морщинами и разломами, поросшими мхами и лишайниками; лик словно из последнего ледникового периода. Я поймал себя на том, что разыскиваю в его искусно переплетённой с красивой спиральной раковиной бороде (этой техникой владеют лишь эйдернорнские цирюльники; называется она «кнаутик») гнёзда чаек, а может быть, и бутылку с картой сокровищ. Но больше всего меня поразил его голос. Он говорил вовсе не как престарелый гном: ни старческого хрипа, ни скрипа в его голосе не было. Нет, он говорил громко и отчётливо, высоким звонким голосом — как существо в расцвете лет. И в остальном он производил впечатление молодого, жилистого, почти атлетически сложенного существа — хотя по чертам лица я дал бы ему никак не меньше пятисот лет. Ни малейшей дрожи в руках, кошачье владение телом и крепкое рукопожатие на прощание, которое от боли едва не заставило меня взвыть йодлем. Он даже настоял на том, чтобы донести до двери мой тяжёлый морской мешок, и сделал это играючи, одной рукой, словно это была пуховая подушка. Впервые я встретил живое доказательство знаменитого укрепляющего силы и продлевающего жизнь климата Эйдернорна. Физическое состояние моего хозяина так меня впечатлило, будто я повстречал в дикой природе редкого и опасного хищника.

Итак, я, по всей вероятности, не страдал — как я опасался, — неизлечимой морской болезнью. Это радовало. И всё же, когда я, пошатываясь, направился сквозь утренний туман к ближайшей каретной станции (или, точнее, сухоплавился), чтобы добраться до Эйдергарда, моей истинной цели путешествия, как тебе известно, то, должно быть, походил на матроса, всё ещё изрядно пьяного после ночи беспробудного пьянства.

На станции меня ожидали дурные известия.

Кучер, словоохотливый лягушон, который, несмотря на влажное произношение и слегка квакающую артикуляцию, к счастью, говорил на высоком замонийском почти без акцента, сообщил мне, что «Квопед» необходимо отбуксировать из гавани Кляйн-Хафинга по каналу в Эйдергард, где его надлежит профессионально отремонтировать и вновь привести в мореходное состояние. Пройдёт, возможно, несколько недель, прежде чем снова начнёт ходить корабль. А поскольку «Квопед» — единственное судно, регулярно курсирующее между Эйдернорном и материком, в обозримом будущем не будет и почтового сообщения — кроме голубиной почты, предназначенной исключительно для служебных сообщений и чрезвычайных ситуаций. Он добавил, что, насколько ему известно, все корабли, даже стоящие в гаванях, настолько сильно пострадали от шторма, что даже самые безрассудно храбрые моряки не рискнут отправиться в плавание.

А ведь я намеревался, дражайший Хахмед, каждые два-три дня посылать тебе подробное письмо о своих исследованиях маяков и наблюдениях природы — и уже предвкушал твои сведущие ответы, всезнайство, оскорбления и шахматные ходы. Теперь этому пока не бывать. Но я всё равно намерен регулярно писать эти письма, собирать их, а затем, когда корабельное сообщение возобновится, послать тебе пачкой. Нашу партию в шахматы по переписке, однако, придётся на это время прервать. Впрочем, мои шансы хотя бы один-единственный раз поставить тебе и твоим не только численно превосходящим мозгам 4 мат и без того безнадёжны.

Поездка в карете из Кляйн-Хафинга в Эйдергард дала мне первое гнетущее предвкушение отдалённости от цивилизации, которая будет определять мою жизнь в ближайшие недели. По-прежнему почти ничего нельзя было разглядеть: густой туман, казалось, окутал весь остров. Я от всей души надеялся, что это лишь последствие бури, а не постоянное состояние. Нельзя было различить даже небо. Лишь время от времени, когда туман становился чуть менее плотным, мне сквозь запотевшее каретное окно открывались виды на плоский, обструганный яростным морским ветром ландшафт. Обычно я видел пустынные залежи, где, по-видимому, способны выжить лишь самые упорные низкорослые кусты с крепкими корнями. Изредка появлялось причудливое крупное растение без листьев, с искривлёнными бурями ветвями, больше похожее на коралл, чем на дерево или куст, — вот почти всё, что могла предложить мне в этой поездке скудная эйдернорнская флора.

Свободный обзор небосвода до самого конца тряской поездки заслонял вязкий туман. Великолепно, подумал я, ближайшие недели придётся прозябать под запотевшим сырным колпаком, где произрастают лишь упрямые чертополохи, земноводные растения и пляжный овёс. Вероятно, мои намеченные ботанические экскурсии окажутся куда менее богатыми открытиями и приключениями, чем я представлял. Единственными особенностями местности, которые мне удалось различить, были жёлто-серые странствующие дюны, а иногда из мглы выступали одинокие хутора, где, как я предполагаю, занимаются производством козьего сыра, стрижкой овец и кровосмешением. Там же стоят знаменитые эйдернорнские силосные башни для пляжного овса, за столетия настолько согнутые островным ветром, что кажется, будто в следующее мгновение они рухнут. Порой из тумана доносилось блеяние, а однажды я увидел несколько растрёпанных ветром овец, которые стоически жевали жёсткий бурьян и непонимающе таращились вслед нашей карете.

Стало быть, культурного шока в смысле избытка впечатлений мне здесь явно опасаться не приходится. За всю дорогу я вообще не видел ни одного говорящего жителя, отчего в конце концов мне стали приходить в голову нелепые мысли — например: что, собственно, делали животные, которых необходимо стричь, когда ещё не существовало фермеров? Катались ли они по дюнам нестрижеными шерстяными шарами? Не лучше ли на островах разводить рыбу, вместо того чтобы производить сыр и шерсть? Нельзя ли получать сыр и из рыб? Я до удручения мало знал об островном сельском хозяйстве! Лишь когда я начал придумывать названия сортов рыбьего сыра — сельдекамамбер, эйдернорнский сардинный дамбосыр, намазная скумбрия, — я заметил, что мои мысли уже образуют одни лишь дурацкие цепочки ассоциаций, как это часто бывает в долгих поездках в карете или на прогулках, когда моё мышление охотно безнадёжно запутывается само в себе. Если таково будет общее направление моих здешних размышлений, то за моё литературное творчество во время курортного лечения я, дражайший Хахмед, не ручаюсь!

Чтобы отвлечься, я украдкой разглядывал единственного другого пассажира кареты — бледнолицего хутценского полукарлика в серой рясе с просторным капюшоном. Это было ошибкой! Ибо, едва наши взгляды встретились, он немедленно принялся фальцетом рассказывать о своих недугах, неприятно хрипя при каждом