Второй шанс для Алой Пиявки - Айра Мэйрвелл

Мужчина стряхнул снег с плеч, снял тяжелый плащ и повесил его у входа. Под плащом на нем была простая шерстяная рубаха, расшнурованная у ворота. Без доспехов, без знаков отличия, с растрепанными ветром волосами он казался моложе и… доступнее. Не Нефритовый Тигр, статуя из легенд, а просто мужчина. Уставший, сильный и живой.

Он подошел к очагу, подбросил дров, а затем обернулся ко мне.

— Врач сказал, что сегодня можно снять фиксирующую повязку с плеча, — произнес он. — Оставить только легкую, поддерживающую.

— Я знаю, — кивнула я. — Я попрошу Сяоту помочь мне позже.

— Сяоту занята, — он сказал это ровно, но я уловила в его голосе странную нотку. — Я помогу.

Я замерла, всего на мгновение, а затем ответила:

— Хорошо.

Цзинь Вэй подошел ко мне. В его движениях не было ни намека на пошлость или двусмысленность, только спокойная, деловитая уверенность. Я развернулась спиной, позволяя ему развязать узлы на перевязи.

Его пальцы коснулись моей шеи, и меня словно током ударило. Они были холодными после улицы, но быстро теплели от соприкосновения с моей кожей. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки, и молилась, чтобы он этого не заметил.

Он работал медленно, осторожно, стараясь не причинить мне боли. Я чувствовала его дыхание на своем затылке, чувствовала запах морозной свежести и сандала, который исходил от него.

— Больно? — тихо спросил он, когда последний слой бинтов упал на пол.

— Нет, — соврала я. Плечо ныло, освобожденное от тугой поддержки, но это была сладкая боль.

— Кожа все еще синяя, — констатировал он, осматривая огромный синяк, расцветший на моем предплечье. — Нужно нанести мазь.

Он взял баночку с тумбочки. Я хотела возразить, сказать, что справлюсь сама, но слова застряли в горле. Я не хотела, чтобы он останавливался.

Цзинь Вэй зачерпнул немного мази, которая пахла мятой и камфорой, и начал втирать ее в мое плечо. Его руки были жесткими, мозолистыми — руки воина, привыкшие держать меч, а не лечить дев, но его прикосновения были невероятно нежными. Он массировал затекшие мышцы круговыми движениями, и с каждым его движением напряжение покидало меня, уступая место странной, ватной истоме.

Мы молчали. Тишина в комнате стала густой, насыщенной электричеством. Казалось, если кто-то чиркнет спичкой, воздух взорвется.

— У вас очень длинные волосы, — вдруг сказал он. Это прозвучало так неожиданно, что я вздрогнула. — Они спутались.

Я инстинктивно потянулась рукой к голове. Действительно, за дни болезни и перевязок мои волосы превратились в воронье гнездо.

— Я… я не могла поднять руку, чтобы расчесать их, — пробормотала я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Сяоту пыталась, но я кричала от боли при каждом движении.

— Сейчас мазь подействует, станет легче, — он вытер руки тряпицей и взял со стола мой гребень. Простой, деревянный гребень. — Позвольте мне.

В культуре этого мира, как и в древнем Китае моего прошлого, расчесывание волос было актом глубокой привязанности. Это делали супруги. Это был символ единения, заботы, доверия.

Я должна была отказаться, должна была выхватить гребень и сказать: «Спасибо, генерал, дальше я сама».

Вместо этого я медленно опустила руки и чуть наклонила голову.

— Пожалуйста.

Он начал расчесывать пряди, начиная с самых кончиков, бережно распутывая узлы. Я слышала мерный шорох дерева о волосы, слышала треск поленьев в камине. Время остановилось.

— Моя мать, — начал он тихо, продолжая свое занятие, — говорила, что в волосах хранится память. Что расчесывая их, мы упорядочиваем мысли.

— Вы редко говорите о ней, — заметила я, боясь спугнуть этот момент откровенности.

— Я почти не помню ее. Только запах и руки. Они были мягкими, не такими, как у меня, — он на мгновение замер, пропуская прядь моих волос сквозь пальцы. — Должен признаться, когда я увидел вас там, у столпа… я испугался.

Гребень замер в его руке.

— Генерал Цзинь Вэй чего-то боится? — попыталась я отшутиться, но голос подвел меня.

— Я не боялся смерти, Лиюэ, ведь видел ее слишком часто. Я боялся… тишины. Боялся, что прийду к вам, позову, а вы не ответите.

Он отложил гребень и положил руки мне на плечи, разворачивая меня к себе. Я подняла глаза. В его взгляде, обычно холодном и непроницаемом, сейчас плескалась такая бездна эмоций, что мне стало страшно. Там была боль потери, застарелая и глубокая, и новый, острый страх.

— Вы стали… проблемой, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в грустной усмешке. — Непредсказуемой переменной в моем уравнении. Раньше все было просто: есть долг, есть император, есть враги. Я был мечом. Меч не чувствует, меч не сомневается, а теперь…

Он не договорил, но я поняла. Теперь у меча появилось сердце, и это сердце билось сейчас так близко от моего.

— Мы оба изменились, — прошептала я. — Я тоже думала, что все просто…

Я подняла здоровую руку и, повинуясь внезапному порыву, коснулась его лица. Провела пальцами по жесткой линии челюсти, по щеке, на которой виднелась легкая щетина. Он накрыл мою ладонь своей, прижимая ее к своему лицу.

— Я не хочу возвращаться в столицу, — вырвалось у меня признание, о котором я даже не подозревала минуту назад. — Не хочу снова надевать эти маски, плести интриги, улыбаться людям, которых презираю. Здесь, в этой глуши, среди крови и бинтов… я чувствую себя более настоящей, чем в шелках павильона Алой Магнолии.

— Я знаю, — он закрыл глаза, впитывая мое прикосновение. — Но мы должны. «Призрак» жив, и пока он дышит, ни вы, ни я не будем свободны.

— Он сказал, что игра только началась, — напомнила я, и холодное воспоминание о белых глазах лидера культа на миг разрушило магию момента. — Цзинь Вэй, он… он считает меня равной. Похожей на него. Что, если он прав? Что, если во мне тоже есть эта тьма?

Генерал открыл глаза. Теперь в них не было страха, только стальная уверенность.

— Тьма есть в каждом из нас, Лиюэ. Во мне ее достаточно, чтобы утопить целую армию. Вопрос не в том, есть ли она, а в том, кто держит поводок. «Призрак» позволил тьме поглотить себя. Вы же…