Лилит. Свет и тьма. Книга 1. - Д. Э. Хили

— Нет. Это не по-нашему.

Эканар закашлялся; Сайто приподнял бровь.

— Но боль, когда пилят кость…

Вместо ответа самурай положил на стол сверток с катаной и развернул меч. Как только Танака вынул меч из ножен, кузнец восхищенно присвистнул. Клинок был сделан из самой лучшей стали, и работа мастера была выше всяких похвал. Даже не приглядываясь к написанным на рукояти инициалам, Сайто сразу же узнал руку своего отца. В свое время его отец слыл одним из лучших кузнецов-оружейников во всей Империи, так что сейчас клинки его работы считались очень ценными и редкими.

Самурай положил левую руку на столешницу и закатал рукав меховой накидки, обнажив кисть. Спасти руку было нельзя: сквозь багрово-черную, потрескавшуюся кожу блекло проглядывало гнилое мясо. Из трещин и волдырей сочилась зеленоватая и розовая вязкая слизь. Видно было, что Танака сильно страдал от развивавшегося заражения. Оставалось только…

Сайто в последний раз вопросительно посмотрел на Танаку. Самурай серьезно кивнул:

— Когда будете готовы, Сайто-сан, сразу начинайте.

И он тут же закрыл глаза, сосредоточившись на замедлении дыхания. Одновременно Иэйасу закрывал протоки надпочечников. Усилием воли он расслабил тело, освободив разум от всех страхов и посторонних мыслей.

Сайто глянул на Эканара, но увидел, что мудрец лишь беспомощно пожал плечами, и снова повернулся к ожидавшему Танаке. Такого в практике кузнеца еще не было. Казалось, что самурай вовсе не волнуется; его выдавали только выступившие на лбу бисеринки пота — или, может, это от страшной жары? — недоверчиво размышлял Сайто. Люди Ниппон вообще достаточно крепкие люди, а самураи тем более. Но Танака был лучшим из лучших самураев. Он победил в себе все страхи, за исключением разве что страха оказаться никому не нужным.

Кузнец нервно потоптался на месте, взмахнул острым, как бритва, мечом… Лезвие прочертило отвесную дугу, малиново сверкая в бликах красных угольев, и в мгновение ока отсекло больную руку по запястье.

Танака дернулся и глухо простонал, но не сдвинулся с места. Казалось, что он смутно осознает происходящее. Сайто быстро отер лезвие от крови и сунул меч в горн, прямо в кучу раскаленного угля. Потом он вынул катану и сильно прижал раскаленный докрасна клинок к обрубку руки. Пронзительно зашипел пар — это моментально свернулась опаленная кровь. Танака прерывисто вздохнул, лицо его исказилось от непереносимой боли. Но кузнец уже отнял потемневшее лезвие и бросил меч в чан с холодной водой. Сталь тут же успокоенно потемнела, и Сайто с содроганием подумал: если бы так же быстро зажил израненный обрубок!

Танака открыл глаза и полностью вернулся в этот мир. Из угла комнаты донесся отчаянный визг, и самурай повернулся на звук. Через мгновение он почувствовал на шее руки Шадрака. Мальчик насмерть перепугался за своего приемного отца: хотя лицо самурая оставалось таким же бесстрастным, в глазах Шадрак увидел всю боль, которая сейчас мучила его покровителя.

А Танака, взъерошив волосы мальчишки, уже говорил ему что-то ласковое, успокаивающее, стараясь разогнать обуявший приемыша страх. Наконец Сайто закончил охлаждать меч и аккуратно вложил катану обратно в ножны. Во взгляде кузнеца затаилось новое уважение к ронину.

— Что с ним делать будешь? — кивнул Сайто в сторону Шадрака.

Танака неопределенно сморщился.

— Когда окончится Зима, я начну учить его своему искусству, — с напряжением в голосе произнес он. — А до тех пор… может, тебе нужны подручные?

— Да уж, — проворчал Сайто, — мы наполним мускулами этого сорванца. Да и немножко дисциплины ему не повредит, я так полагаю.

— Не переживай, — в тон ему ответил Танака, — дисциплина — это последнее, чего ему недостает.

Деревня Киото

6-й год правления

32-го Сёгуна

(18 месяцев спустя)

Когда Танака распахнул настежь двери и ввалился в дом, весь окутанный клубами морозного воздуха, Эканар поднял голову. Самурай пнул дверь и сбросил на пол у очага вязанку хвороста. Несмотря на утрату левой кисти, Танака вполне мог справляться с большинством хозяйственных обязанностей. Сайто сделал ему подобие стального крюка-протеза, который худо-бедно давал возможность хоть как-то пользоваться левой рукой.

Эканар захлопнул книгу и внимательно посмотрел на ронина, занимавшегося раздуванием огня.

— Иэйасу, ты заставляешь меня волноваться.

— Это почему? — не поворачивая головы, поинтересовался Танака.

— Ты совершенно, невероятно изменился. Именно эта перемена в тебе занимает меня последние месяцы. В молодости ты просто снес бы голову любому, кто осмелился бы предложить тебе заняться поденной работой.

— Человеку свойственно меняться. То было лет двенадцать назад.

— Но не до такой же степени меняться. Я почти не узнаю тебя. Что стряслось? Ведь понятно, что такое философское отношение к жизни за одну ночь не появится.

Танака подбросил в очаг еще несколько сучьев. Огонь с каждой минутой чувствовал себя все увереннее. Покончив со своим занятием, самурай направился к глубокому креслу, не сводя глаз с веселых язычков пламени.

— Конечно, нет. Изменение было постепенным и заняло несколько лет. А начало всему, кстати, весьма эффектное, положил один крест… э-э, один обыкновенный человек.

Услышав, как торопливо поправился Танака, Эканар понимающе ухмыльнулся: от старых привычек не так-то просто избавиться.

— Однажды в Миско на улице на меня налетел какой-то старик. Это было лет восемь назад. Если точнее, то в ту ночь я налетел на него. Налетел, потому что был совершенно пьян. Он, конечно, очень извинялся, но я решил, что в любом случае не помешает проучить нахала.

Страх воспоминания смешался в глазах Танаки с весельем.

— У старика не было с собой никакого оружия, потому что закон запрещает низшему сословию ходить вооруженными. Он казался совершенно беззащитным, но стоило мне атаковать его, как старик легко победил меня. Его не смутило даже то, что я потянулся за мечом. Он просто ускользнул в сторону от клинка, потом разоружил меня и одним ударом выбил весь дух из моего тела.

— А я считал, что в бою ты непобедим. О твоих воинских умениях ходят настоящие легенды.

— Да, я никогда не терпел поражения… от самурая. А в этом случае моим противником был простолюдин, да и свидетелей не было. Так вот, когда я пришел в себя, оказалось, что старик притащил меня к себе домой. Поднявшись, я почувствовал себя оскорбленным — еще бы, ведь меня одолел какой-то крестьянин! Он даже порезал себе ладонь о мой меч, когда вкладывал его обратно в ножны, значит, кодекс чести был не нарушен. Моей вере во врожденное преимущество самурая был нанесен жестокий удар; вместе с ней понемногу стала разрушаться и моя чванливость, хотя для полного избавления от нее потребовались еще долгие