Лилит. Свет и тьма. Книга 1. - Д. Э. Хили

Скоро старик стал для меня добрым другом. Я никому не рассказывал о нем — неудобно, чтобы капитан стражи Сёгуна наведывался к крестьянам. Но я научился у него философии, которой придерживаюсь и по сей день. Это была философия дисциплины и образования, но помимо всего, в ней был заложен фундаментальный принцип уважения к жизни в любом ее проявлении, а еще неприятие насилия, кроме случаев, когда без этого не обойтись.

— И что же это за философия? — Эканар не скрывал своей заинтересованности.

— Бусидо, — в краткий ответ Танака вложил все возможное уважение,

— Разве это не тот кодекс чести, по которому живет всякий самурай?

— Нет. Бусидо, которым руководствуются самураи, это кодекс чести, который служит лишь раздуванию и без того безграничного самомнения. Если самурая оскорбили, он обязан отомстить; а еще он должен выполнять приказы своего дайме невзирая на любые возможные последствия. Но этот бусидо никогда не был записан в книгах, он не является истинным Путем Воина.

— Как же тебе удалось выжить? Ведь ты был капитаном Стражи Сёгуна и вряд ли мог придерживаться принципа ненасилия?!

— В большинстве случаев мне помогали мои прошлые заслуги. Если нужно было что-то делать, я просто отдавал приказ. Мне было совсем не трудно поддерживать среди моих коллег мнение о себе как о жестоком и вспыльчивом человеке. Однако рано или поздно должен был наступить день, когда моя верность Сёгуну вступит в противоречие с Бусидо. Ты уже знаешь: этот день наступил, когда мне приказали расправиться с наследником Ихаты Канадзавы. Сегун настаивал, чтобы я самолично казнил жертву, потому что самым важным было именно убить. Ко всему еще я пользовался полным доверием Сёгуна.

— Наверное, его крайне огорчило твое исчезновение, — заметил Эканар.

Танака фыркнул.

— Да уж, он послал своего кебииси, Хидейори Йоситаку, чтобы тот прочесал всю Империю и разыскал меня. Видишь ли, пока Сёгун не взял меня под свою опеку, я не был настоящим самураем, даже, несмотря на то, что командовал всем Киото. Нельзя стать настоящим самураем, если ты не благородного происхождения и не имеешь родовитой фамилии. И все же Сёгуну удалось изменить это — он сделал меня капитаном своей личной стражи. В то время это было немыслимо, особенно если учесть, что я был полукровка; но никто, даже Канадзава не смог сказать ни слова против решения Сёгуна. Сёгун понимал, что мои способности слишком хороши, чтобы пропасть напрасно. Во время моего первого и, как я думал тогда, последнего визита во дворец правителя мне посчастливилось спасти Сёгуну жизнь.

В комнате воцарилась недолгая тишина. Потом Эканар заговорил.

— Думаю, что из Шадрака получится что-нибудь еще более странное, чем ты.

Глаза Танаки сузились:

— Что ты имеешь в виду?

Мудрец беспокойно заерзал.

— Не знаю. Но зато мы оба чувствуем, что это не простой ребенок.

— Ну и…?

Среди мыслей по поводу Шадрака были кое-какие соображения, о которых самурай предпочел бы даже не вспоминать. И все же он хотел узнать мнение старого и мудрого друга.

— Он — самый быстрый из детей, которых мне приходилось когда-либо учить. Его разум и любопытство воистину поражают.

Танака что-то проворчал: он не мог не согласиться, что тоже заметил это. Шадрак обучился их языку потрясающе быстро и теперь уже преуспел в чтении и письме. Обычно подобной привилегии учиться удостаивались только самураи, причем процесс обучения растягивался на долгие годы.

— Но должен тебе заметить, что он перестал всего опасаться. Эти последние шесть месяцев совершенно изменили его. Ты славно с ним поработал. Скажу даже, что я весьма удивлен.

Танака смущенно уставился на полупустую кружку с элем. Ему все еще было трудно открыто демонстрировать свою привязанность к мальчику, хотя он очень заботился о Шадраке.

— Саито хорошо с ним поработала, — наконец сказал он. — Теперь парень силен и вынослив.

Эканар захихикал.

— Точно. По-моему, Сашка присматривает за ним как за своим собственным. Прямо-таки влюбилась в него. Ты же знаешь, они с Йориэ всегда хотели иметь детей.

Танака было протестующе вскинулся, но тут же расслабился, осознав свою острую реакцию. Эканар улыбнулся и закачал головой, в полной мере ощутив, сколько заботы проявлял самурай о Шадраке. И еще он понял, до чего же непривычно самураю вот так, ни с того ни с сего, завести себе почти настоящую семью. Как бы то ни было, в нынешнем Танаке нельзя было узнать прежнего агрессивного самурая. Интересно, подумал Эканар, каким он станет через несколько лет? Вслух же мудрец спросил другое:

— А как с его памятью?

Танака неопределенно пожал плечами.

— Кажется, он не помнит ничего о своей жизни до встречи со мной. Он все еще не осознает своего отличия.

— Да, но у него прирожденное знание иудейского языка.

Наступила неловкая пауза. Как-то Эканар уверял буси, что здесь, на Теллюсе, вот уже много тысячелетий никто не пользовался иудейским. Нельзя сказать, чтобы это соображение прояснило происхождение мальчика, скорее, наоборот.

— Ну да ладно. Завтра, между прочим, первый день Весны, — с наигранным оживлением переменил тему Эканар.

— Вот когда начнутся настоящие испытания, — поморщился Танака.

— Ты о чем?

— Моя задача заключается в том, чтобы сделать Шадрака сильным, — и я сделаю это, так что ни один смертный не решится выйти с ним на бой. Или я добьюсь своей цели, или мы с Шадраком погибнем на пути к ней.

Эканар внутренне содрогнулся от пророческой силы слов друга.

19

Когда человек лишен целеустремленности и разум его недисциплинирован, чувства его несутся туда и сюда, словно табун диких лошадей; но когда человек целеустремлен и разум его нацелен, тогда они слушаются повода, словно объезженные лошади.

— «Упанишады»

Эния

Иесод Иецира

Заколдованный лес

(1000 лет спустя)

Бэл на мгновение замер, вглядываясь в закатное красно-коричневое небо. Багровый диск солнца яростно впивался лучами в желто-зеленую крону леса. Чем больше дневное светило опускалось за горизонт, тем сильнее чувствовалось нараставшее между деревьями мрачное напряжение. Одновременно с напряжением откуда ни возьмись возникали щупальца тумана; подобно ненасытным пальцам они методично ощупывали все вокруг.

Бэл передернулся от неприятной дрожи. И возникла она не из-за прохлады зимнего воздуха. За эту тысячу лет Эния изменилась настолько, что даже Черный Адепт не мог чувствовать себя уютно среди враждебной дикости природы.

«Что же ты наделал, Мастер?» — горько подумал Бэл. Ясно ведь, что все это натворил Детен, когда вызывал Лилит. «Вот тебе и план сновидений» — он почувствовал, насколько иронично звучат сейчас эти слова.

— Слушай, может, пойдем вперед? — обратилась к нему Йихана. —