Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Алёна с мгновение застыла на месте, судорожно соображая, мог ли кто-то ей позвонить. А затем вспомнила – будто в тумане, как почти бездумно добавляла продукты в корзину приложения доставки.

И Алёна подорвалась с места, злясь на себя, что заставила ждать курьера так долго. Минуя икону, Алёна чуть не потеряла сознание – так на миг сделалось дурно-предурно. Так потемнело в глазах, так сильно застучало в висках. Но преодолев этот рубеж – порог кухни, оказавшись в коридоре, чуть ли не пробежав мимо страшной вечно запертой двери, Алёна вдруг ощутила лёгкость. И с каждым шагом и секундой, чем ближе была она к прихожей, тем меньше гудела её голова. И даже в ушах почти перестало шуметь.

Увидев в глазок привычную весёлую расцветку курьерской куртки, Алёна расслабилась. А когда повернула в замке ключи, на душе вдруг сделалось и вовсе спокойно.

– Добрый день! – приветствовала её девушка-курьер широкой улыбкой – совсем девчонка, наверное, такая же студентка, как и она сама.

И по неясной причине – то ли из-за ослабевающей головной боли, то ли из-за слишком открытого и простого выражения её лица – Алёна улыбнулась в ответ:

– Здравствуйте.

Они протянули руки друг другу одновременно. Девушка – с шуршащим майкой-пакетом, Алёна – просто раскрытую ладонь. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Алёну и вовсе затопило облегчение. У курьера были тёплые руки, а мир вокруг показался наконец настоящим. Не кошмаром, не бредом, не полусном. Девушка улыбалась, широко и ярко. И лицо её сияло в ореоле выбившихся из пучка тонких волос, подсвеченных солнечными лучами, бьющими сквозь окно на лестничной клетке.

Алёна так и стояла перед ней, вцепившись в пакет. И не хотела возвращаться назад – в старую, тёмную и пустую квартиру. Смотрела на её растрёпанную причёску, неряшливо отвёрнутый ворот куртки в расцветке курьерской службы, торчащий из-под него край жилетки. Смотрела и перебирала в голове причины, которые звучали бы убедительно, чтобы девушка согласилась зайти. Побыла с ней хоть сколько-нибудь ещё. Потому что… Потому что ещё один день в одиночестве, и Алёна сойдёт с ума. Потому что, кроме неё самой, всё вокруг казалось мёртвым. Не настоящим.

– ВСЁ МЕРТВО! – вдруг заорал мужской голос из самого сердца квартиры.

И у Алёны подкосились ноги – то ли от страха, то ли от неожиданности.

– ВСЁ МЕРТВО! – повторил мужской голос, противно и скрипуче. – ТЫ УМРЁШЬ НА…

«…Рождество», – мысленно закончила Алёна вместе с ним, прерывисто выдыхая.

Проклятая аудиокнига. Проклятое приложение, что подвисло прямо на середине главы. Алёна и забыла, что снова слушала сегодня эту чёртову книгу. Без наушников – ведь она всё ещё была в своём уме, чтобы не ходить в них, когда остаётся в квартире один на один с пустотой.

– ВСЁ МЕРТВО!

– Простите, – пробормотала Алёна, нервно оглядываясь через плечо. – Это…

Когда она повернулась обратно, девушки не было. И только бетонные ступени лестницы – где-то там, далеко внизу – уносили прочь торопливый перестук чужих шагов.

– ВСЁ МЕРТВО!

– Да заткнись! – рявкнула Алёна, быстро пересекая коридор.

Она схватила с кухонного стола телефон, и затем вдруг со всей дури швырнула его в стену. Тот отскочил на пол и проскользил по паркету до самого порога. А чтец не унимался, все ещё на всю квартиру голося реплику сумасшедшей бабки.

Голова Алёны разрывалась от боли. А грудная клетка – от клокочущей злости.

Она бросилась к телефону, упала на колени и надавила пальцами на боковую кнопку на корпусе, пока звук не выключился совсем. А затем вдруг повернулась к иконе, молча взирающей на неё с кухонной стены. И в исступлении закричала:

– Да что?!

Никто ей не ответил. Икона молчала, вся квартира молчала. Весь район, кажется, тоже. Словно всё вымерло, словно всё было ненастоящим.

И Алёна, почти ослепнув от боли, раскалывающей виски, подлетела к иконе, схватила её, сняла с гвоздя на стене. И быстрым шагом направилась к стеклянному стеллажу. Где и оставила рядом с другими.

Стекло задребезжало, когда Алёна с силой задвинула его.

«Всё, хватит! Хватит!» – Она обхватила голову руками и опустилась на табуретку.

Звон стекла смолк. И всё вокруг опять вымерло. Кроме тикающих в коридоре часов.

Алёна издала жалобный стон и потёрла шишку на затылке, оставшуюся после вчерашней встречи с паркетом. Головная боль постепенно сходила на нет. И Алёна впервые за целые сутки смогла собрать мысли в кучу и полноценно вернуться к конспектам. Что она вообще должна сдать? Какой предмет? Алёна таращилась на тетради слипающимися от бессонных ночей глазами. Их кололо и щипало, будто под веки попала городская пыль, жгучий шампунь, дым от костра – всё и сразу. А рукописные строчки подрагивали на тетрадных листах, размывались, теряли чёткость.

А где-то в глубине квартиры тикали часы. И раздражали. Алёна свинтила пластиковую крышку с бутылки молока. Приложилась к ней прямо так, без стакана. Оно казалось сладким, было прохладным, наполненным ещё тем – свежим, уличным холодом.

Она вернулась к конспектам, стараясь не замечать навязчивого стрекотания часов. Силясь разобрать хоть слово из того, что было написано на измятых тетрадных листах.

Молоко закончилось как-то резко. И Алёна недоумённо потрясла бутылкой, оторвавшись от горлышка. Ещё никогда прежде ей не приходилось выпивать литр залпом.

Ей снова казалось, будто на неё кто-то смотрит.

Алёна выпрямилась. Оглядела кухню. Взгляд перепрыгивал с электрического чайника на столешницу, со столешницы – на пустой гвоздь на стене. Ощущение, что кто-то следит за ней, никогда не пропало. А в глубине квартиры громко тикали часы.

– Да пошло оно всё к чёрту, – прошептала она.

Схватила телефон, безразмерную куртку, свисающую с приоткрытой дверцы кухонного шкафа, смахнула в тканевую сумку конспекты. Половина тетрадных листов разлетелись по старому паркету. Но ей было совсем всё равно. С неё было довольно. Она вставила наушники в уши, включила музыку. Под успокаивающийся голос певца сбежала вниз по бетонным ступеням.

Спустя четверть часа она оказалась в метро. Мерный ход поезда снова успокаивал. Обилие людей вокруг – тоже: угрюмых и весёлых, уткнувшихся в телефоны, болтающих друг с другом или таращившихся перед собой остекленевшими от усталости глазами. Был вечер – не тот глубокий, когда вокруг пусто, жутко и темно, а тот, когда улицы оживают. Самое любимое Алёнино время суток – не всегда, но теперь уж точно. Всё вокруг было таким… настоящим.

Она снова смотрела в тёмное стекло окна напротив. На собственное лицо, торчащее между пассажирами. Вспоминала женщину и её сползающую кожу. И не чувствовала совсем ничего. Никакого страха больше не существовало, только