Друид. Вне времени - Виктор Молотов

Тишь поднялась прямо перед его лицом.

Она пролежала в круге гнили всю нашу дуэль, и та её не выдала.

Взметнулась она во весь рост одним текучим движением, и две золотые точки встретили его взгляд в упор, с ладони расстояния.

Недоплетённая снасть мага смерти осыпалась с его пальцев серой пылью. Сетка борозд на лице застыла на полугримасе, свистящее дыхание оборвалось, и весь он окаменел стоя. Тишина, которую он сам выстроил этой ночью вокруг себя, сомкнулась теперь на нём, и справедливее развязки я не выдумал бы нарочно.

Тишь опустилась в траву, обвила его ноги одним сторожевым кольцом и повернула голову ко мне. Золотые полосы на её чешуе пульсировали часто и ярко, и в затылок мне толкнулось тепло такой силы, что его хватило бы согреть баню.

— Умница, — сказал я ей вслух, потому что мысленно на похвалу уже не хватало сил. — Экзамен сдан, ученица.

— Видали⁈ — грянуло с ёлки на всю мою гудящую голову. Пушок скатился по стволу и заскакал по свежей траве кругами. — Нет, вы все это видали⁈ Из травы! Прямо в лицо! А чего это ты такой серый? Эй. Эй, ты чего?

Дальше вся поляна зашевелилась разом, во всех углах. Егеря выходили из-за брустверов, наёмники проявлялись из воздуха один за другим, и Грач уже шёл ко мне через свежую траву, на ходу пересчитывая взглядом лежащих.

— Чужих на ногах нет, барин, — доложил он. — Замороженных трое, считая главного. Остальных вяжем.

— Всех во флигель, под караул, — распорядился я. — Паралитиков не трогать и не ронять. Дом не тревожить, гостям ни слова, праздник должен догулять своё.

Я хотел добавить про допрос, про то, что Лизе следует пока говорить только половину. Слова собирались в голове медленно…

Поляна качнулась влево, выровнялась и качнулась снова, уже сильнее. Звуки слились в ровную кашу, из которой торчал один далёкий голос Грача, и трава под ногами сделалась мягкой, как перина.

Тьма в этот раз пришла раньше земли.

* * *

Сначала был свет, тёплый и размытый, как солнце сквозь закрытые веки. Посреди света плавало лицо, и оно было прекрасным. Соображал я в ту минуту слабо, и потому первая мысль пришла простая и торжественная: умер во второй раз, и на этот раз жизнь расщедрилась, отвесив мне место в раю.

Потом резкость навелась сама, без моего участия. Рай при ближайшем рассмотрении оказался моей собственной спальней, а место ангела занимал старший лекарь с очень строгим лицом и тёмными кругами под глазами.

— Очнулся, — сказала Лиза, и строгость на её лице дрогнула. — Лежи. Не вздумай подниматься, Сева, я не шучу.

— Сколько я здесь? — голос слушался плохо, пришлось откашляться.

— Двое суток. У тебя сильнейшее магическое истощение. Ты вычерпал себя до самого дна, если не глубже.

— Диагноз принял, — сказал я. — Что с телом?

— Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

— Свадьба, — спросил я первым делом. — Как прошла?

— Так, что никто ничего не заметил, — Лиза села на край кровати. — Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

— Сторожит, — поправил я. — И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

— Живой, — констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. — А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

— Учту, — хмыкнул я и повернулся к Лизе. — Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

— Четверть часа, — сказала она с порога. — И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

— Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

— Раненые есть? — спросил я о главном.

— Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

— Что в доме?

— В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я