Друид. Вне времени - Виктор Молотов

Образ у меня перед глазами мигнул и погас. Ярина отняла ладонь, и на коленях у неё осталась горсть сухого светлого волокна.

— Всё, — сказала она о нашем разведчике. — Он ушёл оттуда, потому что там холодно. Ещё сутки, и он бы там остался.

В кабинете стало так тихо, что я расслышал часы в коридоре. Затем я пересказал образ профессору.

— Человек, — выговорил Гладышев наконец. — Подумать только… У него там в подвале лежит живой человек.

— Пленный сказал вчера, что предатель унёс то, чем они создавали жизненную энергию, делали «годы». — Я говорил медленно, укладывая всё по местам. — Мы искали прибор. А станок их, похоже, оказался живым человеком.

— И держат его вне времени, — Гладышев поднялся и прошёлся по кабинету. — Голубчик, вы понимаете, что это значит? Для него время попросту стоит. Он не стареет и не умирает, но и работать на них не может тоже. Штерн вынес его у них из-под носа и запер там, где до него не дотянутся.

Валерьян в углу усмехнулся.

— Хорош обмен, — проворчал он. — Вынул человека из времени, а сам целыми днями стоит стеклянный. Я, конечно, покойник, внучок, а всё же радуюсь, что помер по-человечески.

Ярина ссыпала волокно с колен на ковёр, поднялась и подошла к окну, и смотрела она не на меня, а на светлеющий лес за стеклом.

— Он его подкармливает, — сказала она. — Своего не отдаёт, у него своего мало. А в стол этот подливает чем-то запасённым, понемногу и каждый день, я по инею вижу. Только запас у него на исходе, иначе иней не таял бы.

Я вспомнил его собственные слова, сказанные мне в саратовском кабинете. Мой запас не бесконечен, сказал он тогда, и я решил, что человек торгуется и набивает цену. Оказалось, что он просто зачитал мне строчку из своего отчёта. Он сливал в этот подвал всё, что скопил за десятилетия, и вот дно показалось.

Его силы истощаются.

— Значит, ему нужен новый источник, — проговорил я. — Причём такой, который не кончается.

— У тебя такой и есть, — заметила Ярина, не оборачиваясь. — Целая губерния завидует.

Я промолчал, потому что в тот момент в моей голове проснулись отголоски чужого сознания.

Квартирант не подсказывал слов, как в темнице. Он тянулся. Впервые за всё время он потянулся вперёд весь, целиком, к тому, что лежало на столе под инеем, и желание это ударило по мне такой волной, что я взялся за край столешницы. Тридцать лет назад Игнатий Карлович Вельский искал по всему Поволжью способ не умирать, а нашёл тварь, которая его сожрала. В саратовском же подвале лежало то, что он искал, целое и работающее.

Ладонь моя сама поползла по столешнице к её краю, туда, где на ковре светлело сухое волокно. Я остановил её на середине пути, сжал в кулак и убрал под стол.

Валерьян отлепился от полок и подплыл ближе, глядя на меня очень внимательно. Спрашивать пока он ничего не стал. Но разговор этот был неизбежен.

Ярина опустилась на колени и собрала волокно с ковра в горсть, до последней ниточки.

— Заберу к себе и верну земле, — сказала она. — Он у меня в волосах прожил, нечего ему по чужим кабинетам пылиться. А ты в другой раз зови меня раньше, чем через месяц, Дубровский. Я не письмо, в столе не лежу и своего часа не жду.

— Позову раньше. И спасибо.

— Спасибо в кошелёк не кладут, — отозвалась она уже от двери. — Сочтёмся.

Дверь за ней затворилась, и в кабинете нас осталось трое, считая покойного деда. Только теперь я разжал кулак под столом.

— Тимофей Петрович, вы уезжаете сегодня?

— После обеда. — Гладышев проследил мой взгляд, посмотрел на мою руку и лицо его сделалось врачебным. — И камни увожу с собой, вот прямо в этом саквояже. Голубчик, вы помните, о чём мы условились? Рука раньше головы.

— Помню. Потому и говорю вам об этом сейчас.

При свидетеле. Это я добавил уже мысленно.

— Свидетель подтверждает, — проворчал Валерьян из угла. — И, между прочим, свидетель у тебя тут единственный, кто ночами не спит. Уж я погляжу, куда твоя рука во сне потянется.

* * *

После обеда Гладышев уехал.

Ларец с камнями он вёз в саквояже, а саквояж держал на коленях и класть их с остальных багажом отдавать отказался наотрез. Степан вынес его дорожный плед и ушёл в дом, и на крыльце мы остались вдвоём.

— Пишите мне, — сказал профессор, натягивая перчатки. — Не о делах, о себе. Раз в неделю, коротко. Спали, не спали, делали ли то, чего делать не собирались. И если хоть раз рука пойдёт раньше головы, вы не думаете, не рассуждаете, а посылаете за мной. Договорились?

— Договорились.

— Верю, — сказал он и почему-то не обрадовался. — В том и беда, голубчик. Вы мне напишете честно всё, что за собой заметили. А заметите вы не всё. Оно ведь к вам не чужим голосом приходит, а вашим собственным, да ещё и в ту минуту, когда вам недосуг разбираться.

Он полез в повозку, устроил саквояж рядом с собой и добавил уже оттуда.

— И вот ещё что, голубчик. Про подвал этот саратовский вы теперь, как я уже понял, будете думать день и ночь. Так вот, думайте головой, а не тем, что у вас в голове живёт. Разница есть, и вы её пока чувствуете. Держитесь за это.

Повозка ушла по аллее, а я остался стоять на крыльце, и правая ладонь ощущала пустоту. Тягость. Я знал, что это пройдёт, только пока не проходило.

Остаток дня я разгребал то, что накопилось за двое суток моего беспамятства, и начал с бумаг. По уложению о нападении такого размаха положено доносить блюстителю, и Кирсанов напомнил мне об этом дважды, деликатно, но твёрдо. Дело было верное, меня бы за такое донесение даже похвалили, а потом начали бы спрашивать.

Откуда портал, за чем шли, почему именно к вам, барон, и что у вас тут такое, ради чего люди жгут состояние на одну дверь. Следом приехали бы чиновники с оценщиками и пошли бы заглядывать во все мои ручьи подряд, а в прошлой жизни такие проверки по жалобе конкурента заканчивались не там, где начинались.

— Донесение напишем, — решил я. — Но не сегодня. Сперва закончим дознание.

Кирсанов посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал, потому что понимал всё не хуже меня.

К вечеру вернулся из Хвалынска Виктор и привёз бумаги от управляющего, отчёт по осенним работам и новости