Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

что не так просто убить того, кто одержим, – ответил он искренне, поскольку глазами Офелии на него смотрело нечто иное, совсем не человеческого свойства. – Она бы не позволила причинить тебе вред. Да и не уверен, что смерть вовсе для тебя возможна.

– Умный?

– Хотелось бы думать. А еще мне интересно. Никогда не доводилось беседовать с… тьмой. У нее есть имя?

– Было.

Офелия вернула осколок на место и протянула руку.

– Идем. Здесь неудобно говорить. Но гостиная вполне ничего. Мой муж безумно боится этого дома. У нас и другой имеется, тот, в котором я пыталась жить нормально. Как люди живут. Семья, любовь… Семья была. Отец сказал, что нужно. Я послушала. Я всегда старалась быть послушной дочерью.

– Но этого никто не ценил.

– Не надо. Не поддакивай. И не пытайся манипулировать. Она чувствует. Она всегда со мной. Она уже часть меня, а я – часть ее. И уйдем мы вместе.

– Куда?

– Туда, где живет предвечная тьма. И предвечный свет. Они друг без друга не могут. Это правильно. Считаешь меня сумасшедшей?

– Пока не знаю. Но тьма часто сводит людей с ума.

– Знаю. Она предупреждала. Как правило, это с теми случается, кто, как мой отец, думает, что способен ее подчинить. Вы, мужчины, любите подчинять, приказывать. В вас нет гибкости. И любви тоже. Не надо, – Офелия вскинула руку, – не говори. Я знаю, что ты любишь свою жену, но… это ты и только ее… и как надолго хватит этой любви, не думал? Любая самая большая любовь рано или поздно заканчивается.

– Звучит не слишком хорошо.

– Это правда. Она знает.

– Ее кто-то… обидел?

В гостиной Офелия зажгла свечи. Их много. На столе, на каминной полке. В серебряных трехрогих канделябрах и просто в бутылках, в кружках. Длинные новые и оплавленные остатки прежних.

– Обидел? Да, наверное, можно сказать, что так. Ее позвали. Давно-давно… Позвать предвечную тьму не так просто. А самое смешное, что тот, кто это сделал, не знал даже, что делает. Он иного желал… А ты знаешь, как позвать предвечную тьму?

В дрожащем свете лицо Офелии стало будто площе.

– Тьме приносят жертвы.

– Да… много, очень много… но дело не в количестве. У него была одна, но особая. Совершенно особая… такая, которую он любил всей душой.

– А она любила его?

– Как дочь может любить своего отца. И эта любовь стала цепью, на которую посадили тьму.

Страшные сказки только так и надо рассказывать, при свете свечей, при тьме, что выползает из укрытия, растекаясь пыльною дымкой. И она заставляет поскрипывать половицы; просочившись снаружи, заглядывает в окна, рисуя тысячу и одно лицо.

– Сказка? – Ведагор подал очередную свечу.

– Сказка… Раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое ощущение… Я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто и никогда. А спать боялась.

– Но не ушли?

– Не смогла. Это… это как бросить дорогого человека только потому, что он болен… ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.

– Как?

– А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки. Та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. – Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с нее. – Там еще свечи. Достанете?

Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.

– Мы не торопимся? – уточнил он.

– Мы? Нисколько.

– А там… не знаю, тьма пробудиться не собирается?

– Она уже пробудилась. Давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла. Знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.

– Верю.

– Серьезно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я – временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась резко, будто движением закрепляя слова.

– Конечно. Все отцы любят дочерей.

– Тебе откуда знать… хотя неважно. Главное, что он не позволил уехать. Да я, наверное, и не смогла бы. Как бы ее оставила? Но ведь не в этом дело. Все равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном. Я даже не хотела никого убивать. Точнее, хотела… сложно все. Я пряталась и плакала. А она сказала, что слезы – это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

– Тьма?

– У нее было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Ее отец происходил из знатного рода, как и ее мать. Она принесла с собой три шубы и шелковый шатер, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, легких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и еще пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привел многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в нее, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.

– Он пролил много крови. И запылали шелковые шатры, а люди бежали. И те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает ее мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли и спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдет ее однажды. Придет за ней.

– Он пришел.

Эта пауза требовала, чтобы ее заполнили.

– Да. Пришел. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мертвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант…

Некромант в страшную сказку вписывается получше иных.

– Мертвецы поведали ему все и назвали имя виновного в разорении, и он – тогда его еще не прозывали Черным ханом – пошел войной на род Аха. – Офелия зажгла еще пару свечей взамен догорающих. – С десятком воинов, уходивших с ним, он добрался до ближайшего стойбища. И сразились они с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а еще он понял,