Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

class="p1">Не доезжая до заставы, мы свернули с большой дороги на просёлок, едва накатанный редкими санями. Грач правил осторожно, объезжая занесённые снегом колдобины.

Первым делом мы заехали к Аникею за черту Волгина. Сад его стоял под снегом, и сотня яблонь тянула голые ветви над сугробами. Моей силы хватило ненадолго: цветение давно закончилось. Но жизненной силы на участке оставалось достаточно — до весны хватит.

Аникей встретил нас на крыльце, в накинутом на плечи армяке.

— Привёз, как уговаривались, — сказал я и кивнул на сани.

Вельский выбрался из саней, стряхнул снег с тулупа и встал перед изгоняющим. Шапку он снял, и Аникей увидел его деревянное лицо.

Изгоняющий разглядывал голема, не говоря ни слова. Потом медленно обошёл его кругом, остановился у локтя и провёл пальцем по суставу.

— Работа хорошая, — сказал он наконец.

— Благодарю, — сухо отозвался Вельский.

Аникей поднял взгляд к глазам голема. Он умел видеть душу внутри тела, это я знал ещё с прошлого раза, и сейчас изгоняющий смотрел именно на неё.

— Говорить научился, — заметил Аникей. — А помнишь, как ты мне в последнем письме клялся, что тело барона тебе нужнее, чем ему?

— Помню, — ответил Вельский. — С тех пор многое изменилось.

Изгоняющий ничего на это не ответил и только хмыкнул.

О долге перед изгоняющим я не забыл. Аникей просил привести к нему Вельского, в каком бы теле тот ни ходил, — в надежде, что бывший лекарь подскажет, как сделать сад самостоятельным и больше не подпитывать его моей силой. Заодно требовалось проверить состояние души, за которую Аникей взял ответственность.

Сейчас нужно раз в год подпитывать сад своей силой, иначе деревья не удержат того, что изгоняющий в них хранил.

— Борис Владимирович, — обратился я к Листратову. — Посмотрите сад вместе с Игнатием Карловичем. Возможно, вдвоём вы придумаете, как продлить ему жизнь без моей помощи.

— Что вы в нём храните? — спросил вдруг Листратов, глядя на ряды яблонь.

— Своё, — отрезал Аникей. — Ваше дело корни. Остальное вас не касается.

Листратов пожал плечами и ничуть не обиделся.

— Посмотрим, — коротко ответил он. — Деревьям нужна подпитка из земли. Покажите корни, я разберусь.

Я оставил их во дворе и направился к выходу.

Снег за моей спиной захрустел, и Аникей нагнал меня на полпути к калитке.

— Обязан сказать тебе, барон: подопечный твой уйти хочет.

— Знаю, — ответил я. — Мы договорились, что после того, как всё будет сделано, я его отпущу.

— Оставь его здесь.

Я остановился посреди тропинки и обернулся к изгоняющему.

— А если его помощь снова понадобится? Я в больницу еду и пока не знаю, какой результат будет от лечения. Может статься, за его помощью и приеду.

— Коли понадобится, забирай.

— А зачем он тебе? — чуть прищурившись, спросил я.

Аникей помолчал, глядя поверх моего плеча на сад, где Листратов уже разгребал снег у корней.

— Не могу ответить. Скажу так: тебе, барон, переживать не о чем. А я, возможно, смогу ему помочь.

— Только не говори, что собираешься призывать Аглаю, — насторожился я.

— Вернуть её невозможно, — строго ответил изгоняющий. — Но поговорить с ней в последний раз он сможет.

Я кивнул ему и отправился к саням, где ждал Грач.

Уже сев в сани, я оглянулся на двор. Листратов стоял на коленях у самой толстой яблони, разгребая снег вокруг корней, а Вельский замер рядом с ним, и снег ложился ему на непокрытую голову.

Слышал ли голем наш разговор, я так и не понял. Но одно было ясно: Аникей прочитал его душу насквозь.

Надеюсь, что с моей душой он так не сможет.

* * *

С Грачом мы доехали до Волгинской больницы к полудню.

Здание было казённое, в два этажа, и жёлтая краска на его стенах облупилась. У крыльца теснились сани и подводы, а на ступенях сидели люди, которым не хватило места внутри.

Грач привязал лошадь к коновязи, бросил ей охапку сена из саней и пошёл за мной, держась на полшага позади.

В приёмном покое толпились больные. Воздух здесь был спёртый и тяжёлый, пахло мокрыми валенками и карболкой.

Женщина у стены баюкала на коленях руку с опухшими пальцами, и обручальное кольцо глубоко врезалось ей в кожу. Рядом сидел бородатый мужик, изо всех сил прижимая ладонь к груди.

В углу кто-то тяжело сипел, хватая воздух ртом, и каждый вдох давался ему с присвистом.

Я потянулся чутьём к мужику с ладонью на груди. Красная искра сидела у самого его сердца и питалась там вволю. Ровно такую же я видел у Ермолаева.

Проверять остальных не требовалось: у большинства чутьё показывало одно и то же, и все они были заражены паразитом.

— Давно ждёте? — спросил я у женщины с опухшими пальцами.

— Третий день, барин, — она подняла на меня мутные глаза.

Вдруг в толпе пронзительно закричала какая-то женщина. Тот самый сиплый мужик повалился со скамьи на пол, и его выгнуло дугой, а пятки застучали по доскам.

Люди вокруг шарахнулись от него к стенам, а я протолкался к мужику и опустился рядом на колени, прижав его плечо к полу.

Искра у него разгорелась и рвала сердце, торопясь насытиться. Я положил ладонь ему на грудь и отдал искре немного своей силы. Паразит жадно втянул силу и притих, и судорога понемногу отпустила мужика.

Он обмяк на полу и задышал ровнее с выступившими от боли слезами.

— Полежи так, — сказал я ему. — Скоро тебе помогут по-настоящему.

Ко мне уже бежала сестра милосердия в сером платье и белом переднике, подобрав юбку.

— Вы кто такой? — выпалила она, запыхавшись. — Не трогайте больного, сударь, ему и так худо!

— Ему уже лучше, — ответил я. — До вечера он продержится. Уложите его на скамью и не давайте ему вставать.

Сестра заметила, что дыхание выровнялось, и замерла на полуслове. Спорить она не стала и позвала служителя помочь.

Я поднялся с колен, отряхивая с брюк сор. Всех здешних больных так не накормишь.

Подошёл к служителю, молодому парню в засаленном фартуке, и велел позвать старшего лекаря.

— Занят он, — буркнул тот, не поднимая глаз от своих бумаг. — Не положено.

— Я не спрашиваю, положено ли, — сказал я. — А велю его позвать.

—