Империя Лотоса - Таша Сури

Они бросились к нему, чтобы поднять его.

Они несли Ганама по новой тропе. Они не смотрели на нее.

Ее рука все еще была обернута в разорванную тунику Ганама, мокрую от крови. Она прикусила язык, крепче обернула руку и подняла клинок, который пронзил его и лишил сил.

В некотором смысле это не отличалось от обращения со священным деревом. Хотя оно не горело, как священное дерево, его холод был другим видом огня — онемением кожи. Ткань создавала барьер для его силы, но несовершенный. Даже через ткань оно очистило воспоминания Мани Ары из ее головы, как рассеивающийся дым, и оставило ее слабой и дрожащей на земле, более человечной, чем она была в течение долгого времени. Новый путь приведет их домой. Сейчас ей не нужна была сила. Ей нужно было держать это оружие — вещь, способную нейтрализовать силу якши — поблизости, пока она не придумает, как использовать его в своих целях.

Она спрятала оружие в камиз. Затем она встала и последовала за ними.

Она чувствовала, что якша ждет ее на Хиране. Прия, находясь в конце пути искателя под беседкой из костей, посмотрела на своих воинов и решила, что якша может подождать еще немного.

— Идите, — сказала она воинам. — Отведите Ганама в лазарет, и Ручи тоже. Я скоро приду.

— А ты куда? — спросил Ганам.

— На Хирану, — ответила она. — Я поговорю с якшой наедине.

Когда воины ушли, она закопала нож. Она еще не знала, для чего он ей понадобится — не знала, расскажет ли она о нем якше. Они пренебрежительно относились к материнскому огню, но это — это было неизвестно.

Она поднялась на Хирану, камни сливались под ее ногами, все их неровные края, высечки превращались в ступени, делая ее подъем плавным.

В тривени, открытом для неба, ждал якша. Прия плавно опустилась на колени перед ними.

— Мы сражались с париджатдвипанами, — ровно сказала Прия, опустив голову. — Они устроили нам засаду. В ходе сражения был ранен ваш единственный дважды рожденный старейшина, Ганам. Был ранен и воин, который пил воду бессмертия, добытую из источника. Но париджатдвипаны мертвы, и я вернусь в Сругну, чтобы спасти ваших спящих родственников. Я буду там, когда они проснутся. Всё это моя вина, но я могу исправить ситуацию и исправлю. Если кого-то и нужно наказать, то это меня. — Она подняла голову, готовясь к их жестокости и неодобрению.

И тогда она увидела улыбки на их лицах.

— О, посмотри на себя, — прошептала Санджана. Она притянула Прию к себе, острыми ногтями. — Ты проложила путь. Ты вернулась домой.

— Ты — убийца стольких мужчин, и столь быстрая, — сказала Бхиса Ара. В ее голосе слышалась гордость. Удовольствие. — Наконец-то. Ты становишься сильнее.

— Конечно, война — хорошее лекарство, — вступил в разговор Аван Ара. — Война и жестокость.

— Мани Ара захочет тебя, — сказала Бхиса Ара. Они говорили так быстро, перебивая друг друга, словно птицы в песне. — Ты должна пойти к ней.

— Я буду искать ее в сангаме, — сказала Прия, надеясь, что сможет выиграть немного времени, прежде чем снова отправится на поиски первого якши.

— Ты должна искать ее у бессмертных вод, — настаивала Вата Ара. — Там ты будешь ближе всего к ней, телом и душой.

Что она могла сделать? Они смотрели на нее с такой жадностью.

— Да, якша, — сказала она. — Конечно.

Она вошла в молельную комнату одна. Она опустилась на колени и закрыла лицо одной рукой. Она все еще была испачкана кровью и землей, так устала, что могла бы заплакать, но ее жизнь не принадлежала ей. У нее были приказы.

Она открыла путь к бессмертным водам.

Свет был, по крайней мере, странно успокаивающим. Синий отблеск на стенах, глубокий блеск, исходящий от самих вод. Она вдохнула аромат вод: сладкие цветы, петрикор. Соль.

С вздохом она вошла в сангам. Внутри она увидела тот же свет, но более сильный, более холодный — вещество, созданное далекими звездами, вплетенное в воду и рябь зеркала неба над ней.

— Саженец.

Она не видела Мани Ару в воде, пока Мани Ара не поднялась из нее и не прижала свои холодные, деревянные руки к челюсти Прии.

Прия увидела, на мгновение закружившись, глазами Мани Ары — свою собственную тень, освещенную тенью Звездного Света; свою собственную смертность. На мгновение она была не просто Прией. Она была чем-то большим, безграничным. Она была Мани Арой.

— Ч-что, — задыхаясь, прошептала Прия, не в силах сформулировать вопрос.

— Мы становимся единым целым, саженец, — сказала якша, и в ее голосе слышалась радость. — Моя магия — твоей пустоте. Твое сердце — моей древней жестокости. Твоя естественная принадлежность миру и плоти — моей космической природе, моим корням и зелени. — Она все еще держала Прию. — Ты боролась и росла, — сказала она.

— Скоро ты будешь достаточно сильна, чтобы удержать меня.

— Ты сказала, что не сотрешь меня, — дрожащим голосом сказала Прия. Ей было трудно это понять. — Что не превратишь меня в ракушку.

— Есть много зеленых и живых вещей, которые принадлежат твоему миру и могут существовать только потому, что их жизнь переплетена с другой жизнью, — сказала Мани Ара.

— Вспомни баньяны в твоем лесу, саженец. Как одно существо растет на другом, и вместе они создают великую жизнь.

Саженец. Она была растением, семенем, деревом, которое могло служить носителем Мани Ара — живыми, дышащими костями, которые позволили бы ей проникнуть в мир и расти из кожи Прии.

Было ли это то, что представляла собой не гниль на Прие? Ее кровь, насыщенная соком, и цветы на ее ключицах — зеленые пятна в ее глазах. Были ли они все Мани Ара, медленно выделывающая свое пространство, свое присутствие в плоти Прии?

— Ты не была уничтожена, — сказала Мани Ара, нежно обнимая лицо Прии, ее волосы, череп — словно она могла мягко изменить ее форму.

Словно она уже это сделала. — Ты никогда не будешь уничтожена. Ты — драгоценная вещь. Ты — моя возлюбленная, вырезанная и выдолбленная для меня. Ты так медленно росла, но теперь ты близка. Так близка.

— Если меня было так сложно создать? — спросила Прия. — Я такая редкая вещь?

— Так много из вас сгорели, — прошептала Мани Ара. — Бедные дети. Ничего, кроме оболочек. — Руки Мани Ары отпустили ее. — Последний, кто был похож на то, чем ты для меня, тоже сгорел в огне матерей, — сказала Мани Ара.

— Я удивлена, что ты