Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

В прессе молчание. Лишь изредка появляются статьи про то, что принц Луциус Гарольд Инландер несет свою службу с достоинством и уважением к армии и народу. Потому что он знает свой долг и страна для него превыше всего.

Конечно, это послания отца ему. Луциус не обольщается — естественно, их все еще ищут и могут найти каждую минуту.

Он часто думает о том, мог ли он не трогать Лотту. Мог ли он сначала заняться расторжением помолвки с Леной, продумать еще один, два, пять вариантов, а потом уже потакать себе.

«А если эти три месяца — все, что было и будет у нас?» — проносится у него в голове. Пусть страх потерять ее поистерся за прошлые месяцы — нельзя бояться вечно, — но все равно, когда он думает о том, что ее нет рядом, ноги сводит от бессилия и ужаса.

Когда он возвращается с улицы, ее нигде нет. Он поспешно обходит дом — и застает ее на чердаке. Там под гулкую дробь дождя она рыдает в старом скрипучем кресле, свернувшись в клубочек. И это так страшно — потому что он никогда, вообще никогда не видел ее плачущей после первого их знакомства, когда Тери подсунул ей паука.

— Лотти, — спрашивает он тихо, — что случилось?

Вибрирует крыша и уже отчетливо ворчит гром. Но Луциус отмечает это лишь краем сознания.

Она поднимает на него мокрое лицо и качает головой.

— Похоже, я беременна, Лици, — говорит она, и его словно по голове бьют. — Меня тошнит уже который день. И сейчас стошнило. Но я думала, съела что-то… ты же можешь посмотреть? Но как же так, ты же носишь серьгу?

Он касается пальцами серьги — и тянет руку к Лотте. Они оба отличаются завидным здоровьем, и поэтому он никогда и не думал смотреть на ее ауру, смотреть как виталист. Но до того, как притрагивается к ее животу, он уже видит. И все становится еще запутанней — и при этом абсолютно, кристально ясным.

Его накрывает ликованием — все, теперь она навечно его, — страхом, облегчением, предчувствием катастрофы — и того, что все теперь будет иначе.

— Все так, Лотти, ты беременна, — подтверждает он оглушено. Мысли мечутся хаотично, потому что мозг начинает тут же просчитывать варианты будущего. Она вновь заливается слезами, рыдания детски-испуганные, и он сгребает ее в охапку, садится с ней на старый матрац и качает ее туда-сюда. Покрывает ее лицо лихорадочными поцелуями и твердит, словно пытаясь убедить и ее, и самого себя. — Все будет хорошо, Лотти… все будет хорошо… мой ребенок в тебе… отец Инлий благоволит нам, теперь я точно знаю… это его знак! Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!

Под его заклинания она затихает. Снова громыхает над головами, маленькое окошко вспыхивает лиловатым сиянием. Тело ее то и дело вздрагивает, и она так вымотана, что не может пошевелиться.

— Мне страшно, — говорит она глухо, вцепляясь в его футболку, промокшую от слез. — Мне так страшно, Лици!

— Все будет хорошо, — повторяет он то, что от повторения словно теряет смысл.

— Что… что мы будем делать?

Гром звучит торжественно, сухо, трещит, будто рушится что-то громадное. Луциус смотрит на часы.

— Мы сейчас пойдем в храм. И поженимся. Теперь нечего ждать. С ребенком и браком им придется смириться… им всем, что бы там дальше ни было, — он выглядывает в окошко, видит черную тучу, и его лицо озаряет молния. — Гроза должна быть долгой. Это хорошо. Одевайся, Лотти. Если поторопимся, успеем до ухода священника…

…В кабинете короля Инляндии снова звонок. Снова Блакори. Пару недель прошло с того момента, как брат по отцу навестил Луциуса-старшего. Недели, которые не дали ничего в поисках.

Он сам летал над Инляндией — потому что простая логика подсказывала, что затеряться незамеченными сын с Лоттой могли только тут — хотя, впрочем, что им мешало уйти в отшельничество в Тидуссе или Милокардерах? Он каждый день просил ветра помочь ему — но они молчали, хотя он был им братом и мог повелевать ими. И то ли змееныш успел им принести жертву до него, то ли волей-неволей думалось, что сам Инлий запретил им говорить…

Служба безопасности рыла денно и нощно. Проверялись все сделки по купле-продаже домов и аренде домов в Инляндии за последние полгода. Пусть много было сделок, но дело двигалось, и если дети остались в стране — их скоро найдут. Сам Луциус по несколько раз в день подходил к зеркалам и настраивался на сына — но пространство не отзывалось. Хитрец все так же избегал отражающих поверхностей.

Луциус-старший одновременно испытывал глухую ярость, осознавая, что младший с его любовью ставит страну на грань войны, и гордость — потому что прятался он отлично.

Кристофер Дармоншир за эти месяцы похудел, постарел. Он тоже прочесывает всю Инляндию. Ингрид слегла от переживаний. Телом она крепка, но дух ее не выдерживает. Матильда молчит, но в глазах ее столько вопросов и тревоги, что его величество старается проводить с ней как можно меньше времени…

…Луциус берет трубку.

— Да, Рудольф, — говорит он так же спокойно, как всегда общается с братом по отцу.

— Знаешшь, Луциус, — задумчиво отвечает Блакори, — мне последние недели не сиделось на месте. Ты меня, конечно, почти убедил. Но ты же знаешшь нас… как мы не любим оставатьсся в дураках.

Луциус откидывается на спинку кресла