Кочевники Пустоты - Илья Аксёнов

Она посмотрела вниз. Океан был тёмен и бесконечен.

А потом, где-то далеко на востоке, за горизонтом, вспыхнул огонёк. Маленький, дрожащий, как свеча на ветру. За ним — второй. Третий. Пятый.

Тысячи огней по всему миру — от Индонезии до Чили, от Сибири до Кении, от рыбацких деревушек до горных плато — поднимались в небо. Не нарушая законов. Не сражаясь с истребителями. Просто поднимались, потому что больше не могли оставаться на земле.

Анна смотрела на эти огни и чувствовала, как внутри неё, под пеплом усталости и страха, разгорается что-то новое. Не гнев. Не надежда. Что-то большее.

Вера.

— Мы победим, — сказала она. — Я не знаю как. Но мы победим.

«Ибис» набирал скорость, оставляя позади старый мир с его законами, границами и страхом. Впереди, на востоке, уже занимался рассвет.

Эпоха оседлости закончилась.

Началась эпоха неба.

Глава 4. Тени в раю

Бали встретил их дождём.

Не тем унылым, затяжным дождём, который Алексей помнил по Нью-Джерси, — серым и холодным, заставляющим кутаться в свитер и пить горячий кофе. Нет, это был тропический ливень — яростный, стремительный, почти весёлый. Стена воды обрушивалась с неба на полчаса, превращая джунгли в зелёный кипящий котёл, а потом исчезала, словно кто-то выключал гигантский кран. И тогда из облаков выглядывало солнце, и мир становился мокрым, блестящим и ослепительно прекрасным.

Вилла, которую нашёл Рио, пряталась в джунглях над океаном. Она принадлежала его дальнему родственнику — пожилому балийцу, который когда-то построил её для туристов, но потом забросил, потому что дорога к пляжу размывалась каждый сезон дождей. Теперь это было идеальное убежище: никаких соседей, никаких камер, никаких вопросов.

— Здесь безопасно, — сказал Рио, помогая им выгрузить вещи из «Ибиса». — Мой дядя никому не скажет. А если кто-то спросит — вы его гости из России. Русские здесь повсюду, никто не удивится.

Анна рассмеялась — впервые за несколько дней.

— Русские в джунглях. Звучит как название плохого романа.

— Или хорошего, — заметил Алексей.

Рио улетел тем же вечером, пообещав вернуться через несколько дней с новостями, запчастями и свежими фруктами. «Пелаги» скрылся в облаках, и они остались вдвоём.

Впервые за долгое время.

--

Первые дни были наполнены светом.

Они просыпались поздно, когда солнце уже вовсю палило сквозь бамбуковые жалюзи. Завтракали манго и папайей, которые Рио оставил в корзине на кухне. Купались в океане — дикий пляж внизу был пуст и прекрасен, и Анна, заходя в воду, каждый раз ахала, как в первый раз. Она часами сидела на террасе с блокнотом, рисуя свои бесконечные дома — теперь уже не только перевёрнутые, но и парящие, с террасами, оплетёнными зеленью, и с панорамными окнами от пола до потолка.

Но уже на второй день Анна заметила тревожный сигнал.

Алексей сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, но его взгляд был устремлён куда-то за горизонт. Она показала ему эскиз — дом на воде, с прозрачным полом, сквозь который можно смотреть на рыб. Он кивнул: «Красиво». Но она видела, что он не посмотрел. Его пальцы сами собой чертили на колене формулы.

На третий день она поймала его за планшетом. Он читал новости — очередная страна присоединилась к Пакту о воздушном суверенитете. «Просто проверяю», — сказал он. Она кивнула, но вечером, ложась спать, заметила, что он опять уставился в потолок. Не рядом. Не с ней. Где-то далеко.

На четвёртый день у них состоялся короткий разговор ни о чём — один из тех, что формально являются диалогом, но на самом деле каждый говорит сам с собой.

— Знаешь, я тут подумала... — начала Анна за завтраком. — Мы могли бы остаться здесь. Надолго. Построить дом прямо на берегу. Я бы спроектировала его с учётом местного климата — бамбуковые сваи, зелёная крыша, панорамные окна...

— Ань. — Алексей оторвался от планшета. — Мы не можем остаться.

— Я знаю, что не можем. Я просто... мечтаю. Имею право?

— Имеешь. — Он слабо улыбнулся. — Мечтай.

Но она видела: он уже не здесь. Он снова в своей голове. В формулах. В новостях. В войне с Кроссом.

И впервые за долгое время Анна почувствовала то, чего боялась больше всего. Себя — лишней.

--

На пятый день она проснулась рано и ушла на пляж одна.

Алексей ещё спал. Ночью он опять кричал — звал отца по-русски, а потом затихал, и тогда было ещё страшнее, чем когда кричал. Анна гладила его по голове, шептала что-то успокаивающее, и он затихал, но утром ничего не помнил. А она помнила.

Она села на песок, достала блокнот и написала:

«Что я здесь делаю?»

Ответ пришёл не сразу. Она смотрела на океан, на бесконечную синеву, и думала. Она — архитектор. Она умеет строить дома. Но какой смысл строить дома, если все люди теперь хотят только летать? Она — любовница гения. Но какой смысл быть рядом с гением, если он видит не тебя, а только формулы? Она — беглянка, соучастница, муза, второй пилот. Все эти роли были правдивы, но ни одна не делала её счастливой.

Она дописала:

«Я здесь, потому что люблю его. Но достаточно ли этого?»

Ответа не было.

--

Вечером того же дня, когда солнце уже клонилось к закату, она услышала гул.

Чужой флайер — не «Ибис» и не «Пелаги» — опустился на лужайку перед виллой, примяв влажную траву. Обтекаемая капсула цвета мокрого асфальта, с серебристыми эмиттерами. Из кабины вышла женщина — высокая, с кожей цвета кофе с молоком и густыми чёрными волосами, собранными в тугой узел. На ней был серый комбинезон, сидевший, как вторая кожа.

— Надира, — сказал Алексей, поднимаясь с кресла.

И Анна услышала в его голосе нечто такое, от чего у неё внутри всё сжалось. Не любовь. Нет. Но узнавание. Интерес. Оживление.

— Алексей. — Женщина улыбнулась. — Ты всё такой же бледный. Когда ты в последний раз видел солнце?

— Только что. Четыре дня подряд.

— Значит, прогресс. — Она повернулась к Анне. — А вы, должно быть, Анна. Я читала про вас. Архитектор, да? Перевёрнутые дома?

— Да, — сказала Анна.

Голос прозвучал ровно. Она всё ещё гордилась этим.

— Рио просил передать привет, — продолжала Надира, сбрасывая рюкзак на траву. — И кое-что ещё. Он сказал, что вам нужна помощь с батареями. Я инженер-электротехник. Мы с Алексеем работали вместе в MIT.

— Я знаю, — сказала Анна. — Он рассказывал.

Неправда. Он не рассказывал. Он вообще редко говорил о MIT, а если говорил, то только о Масарике и о