Торлон. Зимняя жара - Кирилл Шатилов

меня принимать, пока я не расквитаюсь со всеми вами. Что, вам страшно? Вас уже осадили её посланцы? Они жгут ваши дома и убивают вас, как баранов? Погодите, это лишь начало! Вайла’тун будет стёрт с лица земли и порастёт бурьяном, как и память о вас! Есть силы сильнее вашей! Как нет греха безславнее предательства! И ты, Томлин, ещё будешь звать меня и просить о прощении! Но тогда я скажу, как говорю сейчас, что ты недостоин его, а достоин жены своей, мерзкой совы и колченогой наседки, этой разносчицы заразы и позора, которая сейчас, в этот самый момент любуется той, кого воплощает, кого ненавидят и боятся все праведные вабоны! Скажи ей при встрече, что Ракли передавал ей привет и пожелания не дожить до того мига, когда свершится долгожданный суд над ней и всеми её выкормышами…

– Довольно!

– Мне отсюда виднее, и не тебе знать, как всё будет. Ты только орудие в её руках и отвратительно играешь свою роль. Ты потеряешь всё, что имеешь, но даже не сможешь просить подаяния, ибо там, где ты окажешься, не будет никого. Никого! Твоя шкура будет содрана и выставлена не на обозрение даже, а на достойное поругание. Ты ведь уже чувствуешь, как она зудит и стремится отделиться от постылого мяса, под которым гниют ещё при жизни твои тонкие кости?

Гийс отчетливо заметил, как Томлина передёрнуло. Хорошо, что в прежней жизни Ракли едва ли толком знал его самого и потому вряд ли мог сейчас таким же образом проклясть.

– Похоже, тепло жаровни разбудило замёрзшую муху, – пошутил Томлин, переглядываясь с Тиваном и хмурясь на смущенных своим неловким положением виггеров. – Нельзя ли её как-нибудь приунять? – Это уже относилось к хозяину здешних нор Акиру. – На худой конец, переместить два наших окровавленных трофея куда-нибудь ещё.

Гийса давно занимал вопрос, отчего заговорщики не избавились от Ракли сразу же. Зачем притащили его сюда и теперь вынуждены содержать и выслушивать нелицеприятные речи? Что им мешает поступить с ним, как с обычным вражиной, и таким образом покончить раз и навсегда с отжившим своё родом? Опасения, что наследник вернётся? Так ведь Локлан, говорят, давно утонул в Бехеме…

Он подошёл к решётке, встал к присутствующим спиной и, приспустив штаны, обильно помочился в отверстие. Должно быть, он ждал, что снизу поднимется вой, потому что наступившая тишина его озадачила. Было слышно только, как горячая струя ударяет в дно ямы.

Справив давно донимавшую его нужду, Гийс заправился и повернулся к остальным.

– Кажется, мы о чём-то говорили, – напомнил он, переводя взгляд с улыбающегося лица Томлина, через потрясённых виггеров и Акира, на нервно поджавшего губы Тивана.

И тут из-под решетки, с которой ещё капала его дымящаяся моча, донеслось:

– Надеешься огнём отпугнуть волков, мальчик? Тогда подумай о мухах, которых ты им только привлечёшь…

Гийсу, пожалуй, впервые в жизни стало не по себе. Он сдержался, чтобы не вскрикнуть, но почувствовал, как предательски подкосились ноги. Этот человек знал то, чего не мог знать! И если это так, то куда спрятать из памяти его прежние пророческие слова? Неужто он видит из своей ямы то, чего не могут видеть глаза обычного человека? Неужто он сильнее их? Надо бы вспомнить и запомнить всё, о чём он только что говорил…

– Ты, наверное, не знаешь, что сейчас зима, – бросил он в ответ, отворачиваясь и пряча от присутствующих покрасневшее лицо. – Мухи давно перемёрли, старик.

– Это не так, и ты это знаешь, убийца…

– Напрасно ты подлил масла. – Рука Томлина легла Гийсу на плечо. – Оставь старого дурака в покое. Ему недолго осталось.

– Но он…

– Здесь со многими странные вещи происходят. Не обращай внимания. Он болтает то, что ему кажется. И ещё неизвестно, угадывает ли он, или это мы так его понимаем. Просто постарайся в другой раз справлять нужду где-нибудь в сторонке. Ну, друзья мои, что удалось выяснить у наших дорогих пленников?

Тиван махнул рукой на кучу доспехов, сваленных в углу.

– Хотите сказать, что вся эта груда была одета на двух наших гостей? Не знаю, как вы, а я бы с места под ней не сдвинулся. – Томлин приблизился к доспехам, пригляделся и поймал себя на мысли, что перед ним словно лежат два человека, пустых изнутри. Как два огромных сверкающих кокона, покинутых гусеницами, превратившимися в бабочек-летуний. Наклонился и поднял один, оказавшийся на поверку легчайшим. – О, в таком бы я, пожалуй, повоевал! Интересная штучка. Кто мне скажет, это железо? – Ответное молчание, казалось, только позабавило его. – Если никто не возражает, я потом заберу их себе и потолкую с некоторыми знающими кузнецами. Кто-то, помнится, говорил, что врага лучше всего бить его собственным оружием. Кстати, об оружии… – Томлин с удовольствием взвесил на ладони длинный меч в прочных железных ножнах, украшенных непонятным, но запоминающимся орнаментом. – Красивая штучка!

Говоря всё это, он, не переставая, думал о словах, долетевших из-под решетки клети. Мерзкая сова и колченогая наседка, разносчица заразы и позора… Так, кажется, Ракли назвал его Йедду? Что ж, в чём-то он не погрешил против истины. Фигура у неё с юных лет оставляла желать лучшего, много лучшего. Но он давно смирился. Нет, конечно, когда-то он пытался внять голосу мужской гордости и завести хорошеньких любовниц на стороне, с длинными стройными ногами, узкими бёдрами и упругими грудями, да только ничего из этого не вышло. Когда он не сразу понял, о чём его предупреждает эта полная, чернявая женщина, ноги которой были крепкими и короткими, зад плоским, а груди, хоть и большие, отвислыми и невзрачными, очередную его девицу нашли в собственной постели с перерезанным горлом. История вышла некрасивая, но красноречивая. Больше испытывать её терпение он не отваживался. Тем более что Йедда легко сумела ему доказать, что жена нужна мужчине не всегда только для того, чтобы с удовольствием коротать ночи. Ведь именно она сделала из него то, чем он являлся теперь – самого влиятельного и богатого человека в Вайла’туне. Именно она превратила его скромное состояние, доставшееся в наследство от отца, владельца швейной мастерской, в предмет вожделения самого Ракли и его окружения. Глупый Локлан, сын Ракли, почитал за честь одалживать у него деньги, сперва кошелями, а потом мешками на свои полоумные затеи. Среди которых случались и не слишком глупые, вроде истории с постройкой печи для изготовления камней из глины. Додуматься до такого мог бы и ребёнок, но ведь не додумался же! А он, Томлин, пошёл ещё дальше и преспокойно прибрал это начинание к рукам. Заодно расправился с Ракли, заставил Локлана обратиться в бегство и вот-вот избавится от некого Хейзита, собственно, придумавшего этот примитивный способ. И за всем этим невидимой тенью витала его пышнотелая, располневшая ещё сильнее после рождения Кадмона Йедда. Именно она подсказала, когда подоспело время действовать. Именно она указывала ему на тех, с кем стоит иметь дело, а кого избегать, кто проявит себя, а кому на роду написано сгинуть в небытие, кто даст себя вовлечь, а кто окажется твёрдым орехом, признающим только силу молотка. В эти моменты ему даже казалось, что она становится по-своему красивой, окрылённой. Но, Тэвил, Ракли прав: птица из неё всегда получалась одна и та же – чёрная лупоглазая сова!

– Я его тоже, пожалуй, заберу. – Томлин наполовину вытянул меч из ножен и полюбовался блеском узкого клинка. – У моего сына нет склонности к сражениям, но зато есть тяга ко всему красивому. Подарю ему в качестве напутствия. У каждого правителя должен быть свой меч. Тем более если он когда-то принадлежал поверженному врагу.

С этими словами он зашагал в обратном направлении, вероятно, собираясь покинуть присутствующих. И тем самым совершил величайшую ошибку в своей жизни. Вернее, ошибку совершил тот свер, который сажал пленника по имени Бивой на цепь. Потому что Томлин при этом не присутствовал и никак не мог знать, что цепь была