Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

Лекс начинает что-то горячо объяснять, они шутливо препираются, даже по очереди плещут друг на друга из бокалов, восторженно хохоча. «Вот уж кто живое воплощение нашего девиза!» – с легкой завистью думаю я. И в этот момент раздается звонок телефона. Негромкий, но в зале моментально повисает тишина. Густая, как туман в горах. Недобрая, как туман в горах.

– Это меня.

Ирэн.

Она подносит трубку к уху. Голос спокоен, но все в этом зале знают, чего стоит такое спокойствие:

– Слушаю… Да, я… Немного… Да… Да… Ничего страшного… Да… Ах, вот как? Прямо сейчас? Да, должна успеть. Благодарю.

Ирэн убирает в карман жакета телефон. Зачем-то поправляет и без того идеальную прическу. Обводит нас всех долгим взглядом и пытается беззаботно улыбнуться, но губы ее подрагивают, и улыбка выходит кривоватой, натянутой, как стежок у неумелой швеи.

– Мне пора, ребята.

Все в той же тишине она встает, пытается пристроить на плече ремень сумки. Тот не хочет пристраиваться, сползает. Одними губами произнеся грязное ругательство, Ирэн захлестывает его вокруг кисти.

Я жду ослепительного света. Я жду резкого запаха озона. Я жду специфического потрескивания и гудения воздуха, разрываемого «пространственной дверью».

– Мой рейс перенесли, – роняют в пустоту губы той, которую большинство людей на планете знают как Алую Бестию. – Если не поспешить, придется бог знает сколько куковать в аэропорту. А у меня дома кот некормленый, и статья в ежегоднике горит… В общем, такси подъехало.

Все просто и понятно, как гамбургер. Рейс перенесли… кот… такси…

И снова объятия и поцелуи, заверения в вечной дружбе, просьбы и обещания не пропадать с обеих сторон, «и чтоб не реже раза в год…». Только все уже не так. Что-то во всем этом фальшивое, ненастоящее, натужное, как в той китайской елочной игрушке из «бородатого» анекдота. А еще мерзкое ощущение, что ты невольно стал свидетелем чего-то глубоко личного, интимного, что обычно не выставляют на всеобщее обозрение. И от этого не отгородиться закрывшейся дверью.

С уходом Ирэн все оставшиеся в «Последнем шансе» понимают: действительно, всё. Нет возврата. Пятнадцать лет. Можешь игнорировать, можешь возмущаться, можешь выворачиваться наизнанку – не можешь только изменить. Предельный срок эксплуатации «Трех Иксов» истек, и гарантийного ремонта не будет.

Звезды, оставшись на земле, превратились в дешевые скобяные изделия.

В моем жилетном кармане как раз лежит одна такая. И таскать невмочь, и выбросить жалко.

Через несколько минут поднимается Митти – так же тихо, как и всегда. Следом – Вера.

Дела… Семьи… До скорого…

– А вот я… – преувеличенно громко начинает Дан. Обводит нас взглядом и заканчивает уже на пару тонов ниже: – …простой безработный. На шее у жены. И «мотор» что-то барахлит в последнее время. Но! Это же не повод! Верно?..

Окончание фразы, против воли превратившееся из утвердительного в неопределенно-вопросительное и от того жалостное, тяжело повисает в воздухе. Точь-в-точь намокшее под дождем, тяжелое знамя. И даже Лекс не спешит, как обычно, взять подачу приятеля, отправить дальше, закрутив как-нибудь хитро, с фирменной хохмочкой.

– Повод, – тихо роняет в пустоту Санни. – Задуматься и сбавить обороты.

– Или надраться, – хмыкает Ингвар, жестом подзывая официантку.

Дан встряхивается и вновь старается развить бурную деятельность, словно показывая, как хорошо «Три Икса» умеют держать удар. Конечно, мы все еще о-го-го! И надеремся, что вы думаете! Начнем тут, а потом рванем куда-нибудь по злачным местам! Время-то – детское! Ну, в самом деле!

* * *

Два часа спустя мы – шестеро оставшихся – на улице перед баром.

– В клуб! – все не может угомониться Дан, хотя его уже ощутимо «ведет». – Знаю я тут одно местечко. А не понравится – рванем еще куда-нибудь и будем зажигать до утра! До самого утра! Ну что вы все, как эти…

Кто-то нерешительно поддерживает – лишь бы не молчать, кто-то нерешительно молчит – лишь бы ничего не говорить.

Да и что тут скажешь? Пятнадцать лет? Пенсия? Былые заслуги перед человечеством?

К черту!

Очередная сигарета горчит сильнее прежнего.

Очередное такси залихватски останавливается напротив, слегка взвизгнув покрышками на влажном асфальте.

Эмили устраивается на заднем сиденье, захлопывает дверь. Потом снова открывает – резко, рывком! – срывающимся голосом говорит: «Я люблю вас, ребята! Вы – настоящие звезды! Навсегда! И не верьте никому, кто скажет что-нибудь другое, хорошо? Никому не верьте!»

Машина уносится по пустому шоссе, мгновенно превращаясь в смазанное пятно. Еще один яркий росчерк света, сливающийся с десятками и сотнями других в неровную ломаную линию. Если прищуриться, глядя вслед, то кажется, что такси постепенно отрывается от тверди, как идущий на взлет лайнер. Все выше и выше. В небо без звезд, начинающее подергиваться нерешительными розовато-желтыми мазками, возвещающими близость рассвета.

Вот и всё. Я не спеша иду вниз по улице. Из ниоткуда – в никуда. Не глядя по сторонам. Да и есть ли смысл смотреть. Все равно перед глазами – они.

Синяя Вспышка. Слепящий кобальт. Бьющая фонтаном энергия, от которой взрываются лампы уличных фонарей, не выдержав напряжения.

Алая Бестия. Багрянец, выплеснутый из бокала и повисший в воздухе. Яростный поток расплавленной магмы, не знающий преград.

Громовержец. Густое, темное золото. Проникающий в каждую клеточку голос, способный без особого труда вырвать с корнями столетний дуб или перевернуть груженую фуру.

Серебряная Стрела. Ртутный высверк на самой грани сознания. Ошеломляющая скорость, острота и твердость, насмехающиеся над алмазными гранями и любой преградой.

Викинг. Глубокая бирюза, кажущаяся бесконечной. Мощь первозданной стихии, на которую невозможно глядеть без священного трепета.

Бархотка. Ласкающий, обволакивающий, туманящий разум черный шелк. Нежность и гибкость, прочность и неотвратимость, свитые в единое целое.

Желтый Смерч. Подрагивающее, раскаленное добела марево. Песчаная плеть и свист пластаемого на тонкие ломти воздуха… камня… стали.

Туманный Рейнджер. Важный сумрак, в котором все четче проступают тени домов.

Грубый, распадающийся на несколько нетрезвых голосов хохот. Приглушенное рычание, короткий вскрик. Неразборчивая ругань. Громкий хлопок пистолетного выстрела. Отчаянный визг. Новый взрыв хохота.

Действительность возвращает меня обратно рывком, как лассо из седла.

Трое парней. Прилично одеты, прилично помяты, прилично пьяны. А судя по смеху невпопад и нездоровому блеску расширенных до предела зрачков, только алкоголем дело не ограничилось. Один баюкает кисть левой руки с несколькими глубокими неровными отметинами, набухшими кровью. Второй сжимает короткоствольный пистолет. Пляшущее дуло направлено на собаку, замершую у стены дома, припав к земле. Знакомая дворняга разительно переменилась: прижатые уши, оскаленные клыки, вздыбленная шерсть. Правая