Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Торрен хмыкнул. Громко, отчётливо. В этом хмыке слышалось такое удовольствие, будто он только что выиграл крупный спор.

— Ещё вопросы, фон Штернау? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка.

Греб покачал головой. Он не сказал ни слова — просто развернулся и, не глядя ни на кого, пошёл к своему месту. Спина его была напряжена, шаги — тяжёлыми.

Я проводил его взглядом и успел заметить, как на задних рядах кто-то тихо засмеялся. Кажется, у Греба было не так уж много сторонников. Да и студенты уже перестали судачить о том, что я насильник. Видимо сплетня была уже избита и не интересна.

Но самое занимательное я увидел, когда он проходил мимо выхода. Там, прислонившись к стене, стояла Элизабет. Она смотрела на брата — и в её взгляде не было сочувствия. Только усталость и какая-то странная, горькая обречённость.

Греб прошёл мимо, даже не взглянув на неё.

Я перевёл дух и посмотрел на преподавателей. Торрен кивнул — едва заметно, но я понял: всё хорошо.

— Можете продолжать? — спросил он.

— Да, профессор, — ответил я, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает.

Но вопросов больше не было. Только тишина — уважительная, заинтересованная. И где-то в глубине души я знал: это победа. Не только над Гребом. Над собой. Над страхом. Над неуверенностью.

Я справился.

* * *

Преподаватели совещались недолго. Они даже не отходили к окну, как это обычно бывало на сложных защитах — просто переглянулись, обменялись парой фраз, и Торрен коротко кивнул, принимая общее решение.

Он поднялся со своего места, и аудитория затихла в ожидании. Я стоял у кафедры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели, листы в руках слегка подрагивали — хотя чего уж теперь бояться, всё уже позади.

— Оценка за доклад, — торжественно произнёс Торрен, и его голос разнёсся под высокими сводами аудитории, — отлично.

Тишина взорвалась аплодисментами. Искренними, громкими, от души. Хлопали не только друзья — хлопали те, кто сидел на задних рядах, кто просто пришёл посмотреть, кто ещё час назад был мне незнаком. Хлопала леди Мортон, улыбаясь так тепло, будто я её собственный сын. Громвальд басил что-то одобрительное, и его огромные ладоши создавали звук, похожий на раскаты грома. Даже Торрен позволил себе лёгкое подобие улыбки — для него это было равносильно бурным овациям.

— Граф Арканакс, — добавил он, когда шум немного стих, — Вы нас приятно удивляете. Весь семестр Вы показывали средние результаты, а тут вдруг… — он развёл руками. — Похоже, Вы нашли свой предмет. Ждём от Вас новых работ. И не только по минотаврам.

— Спасибо, профессор, — ответил я, чувствуя, как губы сами расползаются в глупой, счастливой улыбке.

Я собрал свои листы со стола — они уже не дрожали, потому что и руки перестали дрожать, — аккуратно сложил их в папку, поклонился преподавателям и направился к выходу. Каждый шаг давался легко, будто я шёл не по каменному полу, а парил в воздухе.

Дверь распахнулась, и я вышел в коридор.

И тут меня накрыло.

Лана бросилась на шею первой. Она буквально повисла на мне, обхватив руками и ногами, и закричала так, что, кажется, стены академии дрогнули:

— Я знала! Я знала, что ты справишься! Мой гений! Мой умница! — Она целовала меня в щёки, в нос, в лоб, не обращая никакого внимания на то, что на нас смотрят проходящие мимо студенты. Её алые глаза сияли таким счастьем, что я сам чуть не прослезился.

— Лан, задушишь, — просипел я, смеясь.

— Ничего, переживёшь!

Следующей подошла Мария. Она выступала первее меня и, разумеется, сдала тоже на отлично. Маша не прыгала на шею, не кричала — просто подошла, обняла крепко-крепко, прижалась на секунду, а потом отстранилась и чмокнула в щёку. Её зелёные глаза смотрели с такой теплотой, что внутри всё переворачивалось.

— Горжусь, — прошептала она одними губами, но это слово значило больше, чем любые громкие фразы.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то знакомым, домашним, уютным.

Потом я поднял глаза и увидел Катю, которая последовала на выход за мной из аудитории.

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и улыбалась. Не так, как обычно улыбалась на людях — сдержанно, официально, — а по-настоящему. Широко, открыто, будто это она только что защитила доклад на отлично. В её глазах блестели счастливые искорки, и она даже не пыталась их скрыть.

Я подошёл к ней. На секунду замер, встречаясь взглядом. А потом обнял — быстро, но крепко, чувствуя, как она на мгновение прижимается в ответ.

— Спасибо, — сказал я тихо, одними губами, но она поняла.

— Ты сам молодец, — ответила Катя, и в её голосе не было ни капли притворной скромности. — Я только помогла.

— Ты сделала больше, чем просто помогла.

Она чуть покраснела и отстранилась, но улыбка не погасла.

И тут в разговор ворвался Громир. Он возник из ниоткуда, как всегда, и хлопнул меня по спине своей огромной ладонью. Звук был такой, будто по камню ударили. Я качнулся вперёд, едва удержавшись на ногах.

— Молодец, братан! — заорал он на весь коридор. — Я ж говорил, что ты справишься! А этот Греб… — он скривился, — видел его рожу? Я думал, он лопнет от злости!

— Громир, тише, — зашипел Зигги, подходя и поправляя очки. — Не ори на всю академию.

— А что такого? — не унимался Громир. — Пусть все знают, какой у нас друг умный!

Зигги закатил глаза, но улыбался. Он протянул мне руку, и когда я пожал её, сказал с деланой серьёзностью:

— Ну, теперь ты официально не просто спортсмен, но и умник. С тебя причитается.

— С меня причитается? — рассмеялся я. — Я из-за вашего храпа выучить ничего не могу. А я смотрю после моего доклада сделали перерыв?

Лана, которая всё это время висела на моей руке, вдруг хлопнула в ладоши:

— Так, всё! Пошли в столовую! Отметим!

— Отметим чем? — насторожился Зигги.

— Чай, компот, пирожные, — перечислила Лана. — Ты что подумал? Мы культурно посидим.

— А, ну если культурно, — Зигги облегчённо выдохнул.

Мария взяла меня за другую руку, и мы двинулись по коридору — всей