Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

гурьбой, шумные, счастливые. Громир что-то рассказывал про то, как он чуть не задушил Греба взглядом, когда тот задавал свой дурацкий вопрос. Зигги комментировал, что Громир вообще не умеет убивать взглядом, у него для этого арбалет есть. Катя шла рядом и тихо смеялась.

Я смотрел на них — на своих друзей, на своих девушек — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее, глубокое, до самого дна души.

Сегодня был хороший день. Очень хороший день.

* * *

Но, стоило нам только уйти. Как профессора решили продолжить. Так что я остался в коридоре, дожидаться друзей, которые ещё не сдали. Прошло несколько часов. Я хотел есть. Но, адреналин, Лана, Мария, а затем друзья, что выходили по одному, перекрывали это чувство. А затем…Let’s go stolovaja!

* * *

Столовая встретила нас привычным гулом. Здесь всегда было шумно, всегда пахло едой и магией, всегда кто-то смеялся или спорил. Но сегодня для нас этот гул звучал по-особенному — как музыка, как саундтрек к нашему маленькому празднику.

Мы заняли большой стол у окна, отодвинув стулья с таким видом, будто захватили вражескую территорию. Лана командовала набегом на еду: кто-то пошёл за чаем, кто-то за компотом, кто-то за пирожными. Через пять минут стол ломился от тарелок и кружек.

Громир, который куда-то отлучился на пару минут, вернулся с самым загадочным видом и выложил на середину стола… пирожное. Огромное, с кремовыми розочками, явно не из студенческой столовой.

— Откуда? — выдохнул Зигги.

— Из преподавательской, — невозмутимо ответил Громир, усаживаясь.

— Как⁈

— Не спрашивай.

Мы переглянулись и решили не спрашивать. Пирожное было слишком красивым, чтобы задавать вопросы.

Лана подняла свою кружку с чаем. В её алых глазах плясали чертики.

— За Роберта! — провозгласила она. — За нашего гения-минотавра!

— Я не минотавр, — возразил я, но меня никто не слушал.

— Но доклад про них был отличный, — засмеялась Мария, прижимаясь ко мне плечом. — Так что засчитывается. Ты теперь почётный минотавр академии.

— У меня даже рогов нет.

— Это поправимо, — вставил Зигги, поправляя очки.

— Иди ты.

Мы чокались кружками, ели, смеялись. Кто-то рассказывал истории, кто-то подливал чай, кто-то незаметно стащил кусок пирожного (я видел, Громир, это был ты). Атмосфера была такой тёплой, такой уютной, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать это счастье.

Зигги, раскрасневшись от чая и эмоций, рассказывал, как он чуть не провалился на защите, перепутав даты правления какого-то древнего мага. — Я говорю: «В пятом веке», а Торрен смотрит на меня и говорит: «В пятом? Вы уверены?». И тут до меня доходит, что я перепутал пятый с шестым. Я стою, красный как рак, и выдаю: «Я имел в виду, что в пятом веке были предпосылки, а в шестом — расцвет». И Торрен такой: «Лихо вывернулись. Ладно, проехали».

Мы заржали. Зигги умел выкручиваться — это факт.

Громир, который до этого молча уничтожал бутерброды, вдруг оживился:

— А я вообще не понял, о чём меня Элиан спрашивал. Сидит, смотрит своими глазищами и говорит: «Объясните природу магического резонанса в артефактах третьего порядка». А я даже не знал, что есть какие-то порядки! Ну я и выдал: «Потому что магия».

— И что? — спросил я.

— А он подумал, улыбнулся и говорит: «Ответ неверный, но аргумент убедительный»! — Громир заржал так, что, кажется, стол подпрыгнул. — Представляете? «Потому что магия» — и сдал!

Катя качала головой, но улыбалась. Она сидела напротив, и в её глазах было столько тепла, сколько я редко видел. Она была здесь, с нами, своя. Уже своя.

Я смотрел на них. На Лану, которая сидела рядом и незаметно гладила мою руку под столом — её пальцы выписывали круги на моей ладони, и от этого по телу разбегались мурашки. На Марию, которая что-то оживлённо обсуждала с Катей — кажется, опять про ювелирку, потому что то и дело мелькали слова «сапфиры» и «оправа». На Громира и Зигги, которые спорили, кто больше заслуживает последний кусок пирожного, и чуть не подрались.

И думал о том, что это, наверное, самый лучший день за последнее время. Нет, не наверное — точно. Самый лучший.

В какой-то момент я поднял глаза и увидел её.

Элизабет стояла у входа в столовую. Одна, вжав голову в плечи, бледная, с опухшими глазами. Она смотрела на нашу компанию — на наш смех, на наше тепло, на наше счастье. И в её взгляде было что-то такое… тоскливое. Такое голодное. Будто она смотрела на витрину с едой, будучи голодной, но зная, что ей никогда не войти внутрь.

Наши взгляды встретились. Она дёрнулась, развернулась и вышла, почти побежала.

— Ты чего? — спросила Лана, почувствовав, как я напрягся.

— Да так, — ответил я, отводя глаза. — Показалось.

Но это не было «показалось». И мы оба это знали.

* * *

Вечером, когда мы расходились по комнатам, я поймал себя на мысли, что этот день останется в памяти надолго. Последний экзаменационный день перед каникулами. Мы стояли у развилки — девочкам направо, мальчикам налево — и не хотели расходиться.

— Напиши мне, — сказала Лана, чмокнув меня в щёку.

— И мне, — добавила Мария, чмокнув в другую.

Громир хлопнул меня по плечу, и мы пошли к себе. В комнате было тихо, только Зигги шуршал страницами блокнота, делая какие-то заметки перед отъездом.

Я лёг на кровать, уставился в потолок и прокручивал в голове события дня. Защита. Вопросы. Греб. Аплодисменты. Друзья. Счастье.

24 декабря. Утро

Я проснулся с ощущением, что время ускорилось.

Это было странное чувство — будто кто-то невидимый крутит ручку магических часов, и дни пролетают один за другим, не успевая запечатлеться в памяти. Вчера была защита, сегодня — консультации, а завтра — сборы, и вот уже совсем скоро я уеду из академии на целых две недели.

Две недели. Это звучало как вечность. И одновременно — как мгновение.

Мысли путались, как нитки в клубке, который размотал кот. Они цеплялись друг за друга, создавая причудливые узоры: защита, аплодисменты, лицо Греба, красное от злости, улыбка Кати в библиотеке, алые глаза Ланы, обещающие что-то… И поверх всего этого — тихий, настойчивый вопрос: «А что дальше?»

Но внутри было тепло. Уютно. Сессия почти позади, остались только формальности. Последние штрихи перед долгожданной свободой. Я чувствовал себя художником, который