Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

Первое чужое забрало показалось над срезом и исчезло, снесённое в упор очередью. Второе. Третье. Четвёртое. Их снимали, а они прибывали; на каждое упавшее забрало снизу отвечали два новых, и кромка среза на глазах переставала быть границей. Гранаты у среза кончились. Дым от разрывов стоял над лентами плотной серой подушкой, и из этой подушки лезли и лезли тёмные фигуры.

— Штыки, — приказала Настасья Николаевна, и собственный голос показался ей чужим от спокойствия. — Активировать.

Вдоль баррикады прошла волна синего шипения: под стволами выросли длинные клинки с плазменной кромкой, и воздух над палубой запах грозой. Офицеры — их у неё оставалось меньше, чем пальцев на руке, активировали сабли. Личное оружие засветилось тем же злым светом, что и штыки.

А потом чужая волна перевалила кромку сразу в трёх местах, и стрелковый бой кончился.

Мир сузился до пяти шагов и наполнился вещами, которым Зимину долго учили и которые она надеялась никогда не применять по назначению.

Первый противник достался ей: штурмовик перемахнул бруствер в потёках копоти, огромный, с винтовкой наперевес. Отступать в ближнем бою — значит дарить противнику разгон, поэтому она шагнула навстречу. Стволом отбила его винтовку вверх — очередь ушла в подволок — и коротким уколом, без замаха, вогнала штык в сочленение под наплечником. Плазма не признаёт брони: жало вошло, как в воду, и вышло с паром. Она толкнула оседающее тело плечом, освобождая клинок.

Второй уже стрелял. Она ушла вниз и вбок, за падающего первого, — очередь простучала по чужой броне, как по бочке, — и из приседа махнула штыком снизу вверх, по запястью. Кисть в бронированной перчатке осталась на спусковой скобе, когда винтовка звякнула о палубу. Приклад в забрало, доворот корпуса, укол. Следующий.

Штыком Настасья Николаевна работала, как пишут почерком, поставленным в детстве, — без размышлений о буквах. Экономно. Укол, отвод, шаг. Никаких красивых дуг, никакого фехтования напоказ: плазменному жалу хватает нескольких сантиметров, если эти сантиметры выбраны правильно. Где-то на третьем противнике она поймала себя на том, что дышит ровно и считает своих: командир, который перестал считать своих, перестал быть командиром, в какой бы позе ни держал оружие.

Вокруг неё шла работа, от которой впоследствии седеют архивариусы. Люди стреляли друг в друга с расстояния вытянутой руки, не промахивался никто. «Морпех» первого взвода сгрёб штурмовика в охапку — два тяжёлых «ратника» сошлись с лязгом сцепившихся грузовиков — и вбил его спиной в палубу так, что под обоими прогнулся настил. Техник без брони дрался монтировкой из рассыпанного контейнера — инструмент, прибывший на баррикаду как стройматериал, нашёл себе новое применение. Канонир, расстрелявший пистолетную обойму в одно забрало в упор, подобрал чужую винтовку раньше, чем её хозяин коснулся палубы. А кто-то из её артиллерийских офицеров — в дыму не разобрать кто, встретил направленный в грудь ствол саблей: светящийся клинок прошёл через цевьё, затворную коробку и плечо стрелка, не заметив разницы между ними.

Падали и свои. Падали чаще, чем чужие: лёгкий «ратник» против тяжёлого держится на выучке, ярости и везении, а везение — сейчас расходник. Эфир перестал быть средством управления и стал хроникой: короткие имена, оборванные на полуслове, чьё-то дыхание в открытом канале. Зимина слышала всё, она разрешила себе слышать.

Что-то ударило контр-адмирала в левый наплечник — вскользь, но чувствительно. «Ратник» честно доложил о потере трети сегмента и посоветовал избегать повторных попаданий. Совет был дельный и невыполнимый.

Очередной противник вырос из дыма справа и оказался быстрее предыдущих. Он поймал её ствол бронированной перчаткой и потянул на себя — грамотно, вместе с ней, чтобы сорвать укол. Плазменное жало зашипело в ладони от его забрала. Зимина не стала соревноваться с сервоприводами в силе: она перестала тянуть и толкнула, всем весом, в ту же сторону, куда тянул он. Сервоприводы отработали честно и добавили её усилие к своему. Штык вошёл в забрало вместе с его собственной инерцией.

Штурмовик осел, и вокруг неё на один вдох образовалась пустота.

Настасья Николаевна оглядела свою палубу. Большая часть её людей лежала — мёртвые и раненые вперемешку, и вторая линия больше не отличалась от первой ничем, кроме названия. Но многие ещё стояли. «Морпехи» дрались спина к спине, канониры били в упор из трофейных стволов, где-то в дыму ровно светилась офицерская сабля. Линия перестала быть линией, но боем быть не перестала.

А потом серая подушка дыма над срезом эскалатора шевельнулась и начала выпускать людей. Много людей — свежих, идущих плотно и без суеты, больше, чем пришло за всю эту волну. Впереди, не пригибаясь, шёл человек в командирской тяжёлой броне — шагом человека, который уже считает эту палубу своей.

Это был вице-адмирал Суровцев. Он смотрел на неё и улыбался.

Глава 6

— Отходим, — крикнула Зимина, и это слово далось ей труднее, чем весь предыдущий бой.

Приказ ушёл в общий канал без пояснений — пояснений никто и не ждал. Оборона жила, пока у неё были люди; теперь свежая волна противников растекалась по палубе, и каждый, кто задерживался у баррикады лишнюю минуту, оплачивал этой минутой чужое отступление и собственные похороны. Отход к мостику. Раненых — на плечи. Прикрытие — уступами, от поворота к повороту.

Коридор к мостику был длинным, с четырьмя поворотами, и каждый поворот предстояло удерживать отдельно. Отход выглядел так: одна группа вжималась в ниши и стреляла, вторая волокла раненых до следующего угла, потом группы менялись местами. Со стороны это, должно быть, напоминало работу бурлаков — если бы бурлаки тянули не баржу, а людей, и если бы по бурлакам стреляли.

Прикрытием командовал сержант Дёмин — «морпех» первого взвода, человек, произнёсший за день меньше слов, чем сделал выстрелов, причём все его слова были направлениями и числами. «Левый. Двое. Мои», — говорил Дёмин, и слева становилось на двоих спокойнее. Зимина подумала, что при другом исходе дня представила бы его к офицерскому званию. Мысль пришлось убрать в дальний ящик: слово «исход» сегодня склонялось только одним способом.

Погоня шла следом — и шла шагом.

Стена щитов выходила из дыма на прямой участок, останавливалась, когда отходящие огрызались огнём, пережидала и снова шла. Несколько сотен человек двигались за тремя десятками так, как ходят за процессией: не обгоняя. Победитель вёл себя как зритель, который знает: финальный акт без него не начнут, — и потому не спешит занимать место