Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

Зимина работала во второй паре. Раненая нога отняла у неё выпад, и она заменила его экономией: короткий укол в стык под наплечником — раз; перехват чужого цевья, ствол в переборку, колено здоровой ноги — два. Штыком она за этот день научилась говорить быстрее, чем словами, и первый из её противников успел понять только начало фразы.

А потом масса сделала то, что умеет только масса.

Штурмовики Суровцева даже не стали драться. Строй развернулся, сомкнулся и пошёл вперёд без единого выстрела — щитами, плечами, весом. Десять к одному не оставляют места для фехтования: побеждает не тот, кто быстрее, а тот, кого больше, и вся выучка мира весит меньше второго ряда чужих плеч. Её людей вжали в переборку, повисли на руках — по двое, по трое на одного, и принялись выкручивать оружие с деловитостью грузчиков, разбирающих завал. Кому-то из её бойцов досталась именно такая судьба — заломленные руки и отобранная винтовка. Кому-то — нет. Дёмин успел вытолкнуть из захвата соседа-канонира, крикнул «Влево!» — и это было последнее его направление: короткая очередь в упор не оставила ему даже шанса договорить. Канонира рядом всего лишь обезоружили. Разницу между этими двумя исходами не объясняла никакая тактика. Чистая лотерея, и билеты в ней раздавал не тот, кто заслужил.

Винтовку Зиминой выкрутили чуть ли не с перчаткой; штык погас, оказавшись в чужих руках, — умная машинка, верная до конца. Двое штурмовиков взяли её за руки — грамотно, на излом, с уважением к тому, что она успела натворить штыком за этот день. Она не билась. Биться в таком захвате — работа для самолюбия, а самолюбие своё сегодня уже получило сполна. Нога выбрала именно эту минуту, чтобы напомнить о себе в полный голос; она осталась стоять прямо. Настасья стерпела боль и унижение ради своих, которых держали вдоль той же переборки.

Строй расступился, и к ней подошёл человек в командирской броне с поднятым забралом. Вблизи у вице-адмирала Суровцева оказалось лицо уставшего человека, и на этом лице не было торжества. Было кое-что похуже — доброжелательность.

— Настасья Николаевна, — сказал он тоном, каким открывают совещание. — Рад познакомиться лично. Заочно мы с вами сегодня наобщались на годы вперёд.

— Господин вице-адмирал, — ответила Зимина ровно, как здороваются в штабном коридоре.

— Позвольте краткую сводку. — Он загнул палец бронированной перчатки. — Эскадра — потеряна. Корабль — взят. Палуба — моя, лестница — моя, этот перекрёсток, простите, тоже мой. Ваши слова в эфире я слышал: помощь не придёт, и вы это знаете лучше меня. Вы проиграли по всем пунктам, какие существуют в нашем ремесле. Отдельно отмечу вашу оборону: она была превосходна. Беда в том, что превосходными оборонами войны не выигрывают. Ими только поднимают цену победы противника.

— Вы пропустили пункт, — хмыкнула Зимина.

— Неужели.

— Время. Посчитайте, сколько я его у вас съела. И прикиньте, кому вы за него теперь должны.

Валериан Суровцев наклонил голову — движением человека, отдающего должное точному попаданию.

— Съели, — согласился он. — Признаю и учту. Где император?

Она молчала. Молчание было единственным, что у неё осталось из вооружения.

— Впрочем, — Суровцев поднял ладонь, — не утруждайтесь. Я знаю. Самое защищённое место на корабле, автономный контур, охрана, которую вы снять не согласились бы даже ради этого коридора. Я бы спрятал его там же. Вы предсказуемы ровно в той мере, в какой профессиональны. Считайте комплиментом.

— Считайте, что я его не расслышала.

Он посмотрел на неё ещё секунду — взглядом человека, который дочитал документ до конца и решает теперь не про документ, а про подпись. Потом опустил руку к бедру, нащупал кобуру и достал табельный автоматический пистолет — оружие настолько протокольное, что оно стоит в одном ряду с наградными часами. Затвор лязгнул буднично, как дверца сейфа.

Зимина даже не закрыла глаза. Закрывать глаза перед выстрелом — уступка, а уступок с неё на сегодня хватит.

Ствол поднялся ей ко лбу — неторопливо, как всё, что этот человек делал сегодня.

— Прощайте. Было приятно с вами…

Глава 7

Выстрелить Валериан Николаевич не успел.

— Господин вице-адмирал, — донеслось из глубины коридора, — вы хотели меня видеть?

Голос был детский. В пространстве, где последние минуты разговаривали главным образом винтовочными пулями, он прозвучал настолько не по уставу, что ближние штурмовики обернулись раньше, чем подумали, — хотя думать в строю Суровцев отучал их годами.

Из бокового прохода, ведущего к мостику, шёл мальчик. Шёл не торопясь, в парадном мундире со стоячим воротником, застёгнутом на все пуговицы, — восьмилетний человек, одетый как на смотр посреди выпотрошенного корабля. По левую и правую руку от него шагали двое рослых сопровождающих в тёмной форме без знаков различия, и каждый нёс перед собой стальной кейс — так, как носят документы, а не багаж. Лица у сопровождающих были человеческие: правильные, спокойные, внимательные. Пожалуй, чересчур правильные и чересчур одинаковые — как две детали, снятые с одного станка.

«Алексы», — отметил Суровцев. О роботах-телохранителях маленького государя он читал в сводках; сводки не передавали главного — того, как ровно эти машины смотрят.

Винтовки вдоль коридора взлетели сами, без команды, — на звук, на движение, на всё сразу.

Вице-адмирал Суровцев поднял левую руку раскрытой ладонью, не оборачиваясь. Этот жест понимают на любом космофлоте и в любом строю: не стрелять. Правой он неторопливо опустил пистолет.

Первым его чувством была досада — короткая, техническая. План, который он весь день собирал, как собирают механизм, дощёлкивал последние зубцы — и тут в отлаженный ход сунулась деталь, которой в чертеже не значилось. Вторым чувством, честно говоря, было облегчение: деталь пришла сама. Не нужно вскрывать мостик, не нужно тратить время на бронированные двери и переговоры с осаждёнными. Мальчишка и его железные няньки вышли из сейфа своими ногами.

«Полминуты, — подумал Суровцев, скользнув взглядом от мальчика к Зиминой, которую по-прежнему держали за руки. — Полминуты, и операция завершена вся, до последней строки».

Он позволил себе улыбнуться.

Мальчик улыбнулся в ответ.

И вот тут, между этими двумя улыбками, у Валериана Николаевича впервые за день кольнуло под ложечкой — не страх, для страха не было оснований, а сбой ритма, который опытный механик слышит раньше приборов. Ребёнок, выходящий к роте чужих солдат по колено в крови от последствий рукопашного боя, имеет право на что угодно: на слёзы, на крик, на замечательную детскую истерику. Спокойствие в этом списке не