Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

взявшая сегодня неприступную палубу, потеряла за эти минуты больше, чем за весь штурм линкора, и не уничтожила в ответ никого. Вице-адмирал поймал себя на том, что подбирает слово для рапорта, — и не нашёл нужного. Рапорты пишут о бое. Как такового боя здесь не было. Это было избиением.

Валериан Николаевич стоял посреди своих людей, среди стонов и работающих санитаров, и чувствовал, как лицо под забралом живёт само, без его участия. Ошалелость ещё держалась в глазах — так держится в них вспышка, если смотрел на неё в упор. Но снизу, из-под неё, уже поднималось другое, тяжёлое и цельное, и это другое по капле выдавливало из взгляда всё лишнее.

Его не победили. Его использовали. Вежливый разговор мальчишки о том, что проигрывать надо уметь; красивые фразы, годные для печати; маленькие начищенные ботинки, шаг за шагом сокращающие дистанцию, — всё это было спектаклем, расписанным заранее, и в этом спектакле ему, вице-адмиралу, командующему космофлотом, отвели роль публики. Голова, ушедшая от пули Каверина коротким нечеловеческим движением. Двое сопровождающих с одинаковыми, чересчур правильными лицами. И третий — маленький, спокойный среди крови, сильный не по-детски и точный не по-людски. Мысль, которую сейчас думал Суровцев, не имела уставной формулировки, и человеческого в ней с каждым словом оставалось всё меньше.

Кулаки сжались сами; перчатки отозвались скрипом.

— Ваши приказания, господин вице-адмирал? — раздался за спиной голос одного из взводных.

Валериан посмотрел туда, где за поворотом скрылись те, кто его использовал, и голос его был ровным — той ровностью, которая страшнее крика.

— Зачистить рубку. Всех, кто внутри.

Пауза продлилась один вдох.

— Людей — и похожих на них.

Глава 9

Минутой ранее двери командного отсека встретили их уже распахнутыми.

Настасья Зимина оглядела отсек одним взглядом — по привычке, которая не спрашивает разрешения. Несколько десятков раненых вдоль дальней переборки: перевязанные, обколотые аптечками, уложенные с той аккуратностью, на какую способны только смертельно уставшие люди. Ближе к центру — дежурная смена за пультами: неполная, поредевшая, но смена. Линкор всё ещё слушался людей, курс всё ещё держался, и операторы продолжали работать так, словно за их спинами не заканчивался мир. Старпом стоял над центральным планшетом и на движение в дверях вскинул голову.

Полсекунды они смотрели друг на друга через весь отсек. В эти полсекунды уместилось всё, что положено: доклад, которого он не успел дать, вопросы, которых она не успела задать, и одно понимание на двоих — о том, чем это заканчивается.

Больше им не дали. Маленькая ладонь снова потянула её за руку — мимо двери, дальше по коридору, в сторону носовых отсеков.

— Государь, — Зимина качнула головой на проём. — Нам туда.

— Нам дальше, — сказал Иван Константинович и шага не сбавил.

Спорить с ним на бегу было бесполезно — это Настасья Николаевна уже усвоила. Спорить с ним стоя, как выяснится через несколько шагов, — тоже.

Ноги подчинились раньше головы: тело за этот день твёрдо выучило, что исполнять надо сразу, а понимать можно потом — если останется чем. Бедро отзывалось на каждый второй шаг; она хромала, держала темп и пыталась на ходу отвоевать себе право голоса.

— Нужно вернуться, — сказала она в спину парадному мундиру. — Забаррикадироваться, пока есть время. Мостик строился как цитадель: аварийные переборки, автономный контур. Там можно…

— Можно, — согласился мальчик, не оборачиваясь. — Отсрочить. Это всё, что можно. Все, кто сейчас на мостике, погибнут не позже чем через пятнадцать минут.

Он произнёс это тем же тоном, каким жаловался ей на скуку в укрытии. Без жестокости — и без сожаления. Жестокости Настасья Николаевна нашла бы что ответить; точности отвечать было нечем. Она сама выстраивала эту оборону, сама знала запас каждой двери и каждой переборки — и перевести его слова в неправду не могла при всём желании.

Она остановилась.

Стояла посреди коридора собственного флагмана — без оружия, без эскадры, а если по совести, то уже и без корабля — и смотрела назад, на открытый проём, из которого тянуло теплом и голосами. Там были её люди. Если им отмерено пятнадцать минут, то её место с ними. Так она была устроена, и переустроить себя на бегу не могла. Пятнадцать минут. За пятнадцать минут она успела бы вернуться, встать у двери и умереть по всем правилам — единственное, что сегодняшний день ещё соглашался ей предложить.

— Государь. — Голос сел; поправлять его она не стала. — Разрешите вернуться. Моё место…

— Ваше место определяю я.

Мальчик обернулся. Лицо у него сделалось строгим — не по-детски и не по-взрослому, а как-то отдельно, по-своему: таким лицом не капризничают и не пугают. Таким лицом заканчивают спор.

— Вы приносили присягу, Настасья Николаевна. Служить и защищать. Так вот, я приказываю: сопровождать меня и охранять. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы иной командующий. — Исполняйте.

Каким образом хромающая женщина должна охранять того, кого не удержали две сотни стволов, приказ не пояснял. Приказы вообще редко снисходят до пояснений. Но отдан он был по всей форме — тем, кто имел право приказывать, той, что клялась исполнять. Всё остальное, включая её собственное мнение о себе как о телохранителе, значения не имело.

Зимина пошла.

Идти рядом не получалось, догонять было стыдно, и она выбрала уставное: полшага позади, как и положено охране. Мысленно же она осталась у той двери. Мысленно она обошла отсек, нашла старпома, каждого оператора за пультом, каждого раненого у переборки — и каждому сказала то, чего не успела вслух. Простите, что не вернусь. Спасибо, что никто из вас так и не спросил, чем всё кончится. Прощайте. Она знала за собой этот грех: слова благодарности всю службу выходили у неё хуже боевых приказов. Сегодня выяснилось, что и попрощаться по-человечески ей тоже не дадут. Со своими космоморяками контр-адмирал прощалась так, как позволял коридор: молча, на ходу и не оборачиваясь — потому что на второй взгляд назад её бы уже не хватило.

Мальчик тем временем свернул, но, не к переходной галерее, а к неприметной двери в боковой нише, за которой начинался технический коридор, смежный с основным. Изнанка корабля: трубопроводы, жгуты кабелей, рёбра шпангоутов, ремонтные ниши, дежурный свет через одну панель. Парадной эту сторону «Елизаветы» не показывали никому — сюда ходили те, кто корабль чинит, и те, кто знает его наизусть, до последнего сварного шва. Своим ходом здесь, пожалуй, впервые шли контр-адмирал и император. Здесь пахло смазкой и нагретой изоляцией, под ногами гудели силовые магистрали, и война отсюда казалась чем-то дальним