Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

Рукопашная в тесноте отсека — короткая и страшная работа, в которой нет ни красоты, ни строя. Перевёрнутые кресла. Хрип. Приклад навстречу штыку. Клинок, который ищет щель между пластинами чужой брони. «Морпех» с рассечённым лицом, поднимающий над головой обломок кресла. Раненые у дальней переборки — те, кто мог поднять руку, — поднимали руку: с пистолетом, с саблей, с тем, что было. Никто не отползал. Отползать на этом мостике было уже некуда и незачем. Корабельный медик — единственный, кто за весь день так и не взял оружия, — продолжал затягивать чей-то жгут даже тогда, когда бой докатился до его переборки. Его, возможно, пощадили бы и нападавшие, но осколкам не объяснишь: осколки не разбирают знаков различия.

Старпом расстрелял табельный пистолет до затворной задержки, стоя там, где простоял весь этот день, — у погасшего экрана. Последнее, что он сделал в жизни, — шагнул и закрыл собой лежачего раненого. Так их потом и нашли, вдвоём, и разделять не стали. Старший помощник линкора «Елизавета Первая» всю службу служил кораблю, а в последний свой миг — человеку, и вторая служба вышла короче первой, но никак не меньше её.

Взводный продержался дольше всех — его учили этому пятнадцать лет, и учили на совесть. Он дрался у центральных консолей, спиной к мёртвому экрану и тактической карте, лицом ко всему остальному миру, и мир проигрывал ему в размене до самого конца. Он не считал, скольких остановил, — счёт вели за него те, кто напирал из проёма и уже дважды откатывался от центральных консолей. Пятнадцать лет службы уложились в три минуты работы, и ни одна из этих минут не была прожита зря. Между выпадом и ударом он успел подумать одну короткую, совершенно спокойную мысль: а всё-таки любопытно, куда эти железяки так спешили. Додумать её он не успел. Три штыка ударили одновременно; броня выдержала два.

Командир второго взвода упал последним из защитников линкора. И когда он упал, на мостике настала тишина — та послебоевая тишина, которую опытные солдаты не любят сильнее самого боя, потому что в ней слышно всё: и треск остывающего металла, и чьё-то недолгое дыхание, и собственное сердце. Штурмовики противника стояли в этой тишине, тяжело дыша, и никто не спешил докладывать о победе: слишком дорого обошёлся отсек размером в полсотни шагов.

В эту тишину, переступив через сорванную створку, вошёл вице-адмирал Суровцев.

Валериан Николаевич шёл через мостик медленно, и штурмовики молча раздавались в стороны, освобождая проход. Он смотрел по сторонам без торжества и без гнева — взглядом человека, которому предстоит подписывать похоронные списки. У проёма и перед проёмом лежали его люди — много. Дальше, за баррикадой и между консолями, лежали чужие — все. До последнего человека, включая тех, кому по должности полагалось умирать за пультом, а не с винтовкой в руках. «Дрались до конца», — отметил он про себя ровно, как отмечают факт, который следует занести в журнал.

Он остановился над командиром второго взвода, лежавшим у центральных консолей лицом вверх, и несколько мгновений молча смотрел на него. При другом раскладе, в другое время, он охотно взял бы такого офицера к себе — и точно знал, что такой офицер к нему не пошёл бы. Оба исхода этой несостоявшейся беседы Валериан Николаевич уважал одинаково.

— Искать императора, — произнёс он негромко, и негромкости этой хватило на весь отсек. — Контр-адмирала Зимину. И роботов. Где они?

Мостик перевернули быстро и профессионально: ниши, посты, подпалубные пространства, кожухи аппаратуры — каждое место, куда мог бы забиться человек или где можно было человека спрятать. Не нашли никого. Ни мальчишки. Ни женщины с простреленным бедром. Ни двух машин. Обыскали второй раз — с тем же результатом, если не считать растущего у бойцов ощущения, что захваченный корабль тихо смеётся над ними.

Насчёт первых двоих Валериан Николаевич допускал варианты. Император и контр-адмирал Зимина могли вовсе не побежать на мостик: времени спрятаться у них было достаточно, а прятаться на линкоре, который знаешь наизусть, можно часами если не сутками. Это было досадно, но объяснимо. С роботами объяснимо не получалось. Его солдаты видели — ясно, с нескольких точек, одинаково: обе машины вбежали сюда, внутрь, в помещение, из которого нет второго выхода. Из которого не может быть второго выхода.

Взгляд Суровцева сам собой, машинально, поднялся к потолку — туда, где над консолями чернел прямоугольный проём без решётки. Он смотрел на него секунды три. Он знал этот тип вентиляционных коробов: их пропускная способность рассчитана на поток воздуха, а не на людей; туда не протиснется и подросток, а протиснувшись — не сдвинется ни на метр. Поэтому в чёрный прямоугольник он не поверил. Опытный солдат имеет право не верить в некоторые вещи даже тогда, когда они смотрят на него сверху пустым проёмом с вырванной решёткой.

— Найти их, — повторил он чуть громче, и это относилось уже ко всему кораблю сразу. — Мальчишку. Контр-адмирала Зимину. И этих… — в паузу поместилось всё, что вице-адмирал думал о железных телохранителях, которых не берут ни пули, ни здравый смысл, — … Алексов.

Штурмовики толпой бросились в коридор. Топот десятков пар ботинок раскатился по «Елизавете Первой» во все стороны сразу, словно исполинский корабль наконец решили обыскать всерьёз — от носа до кормы, от верхних ярусов до трюмов. Мостик остался за спиной — взятый, оплаченный и совершенно пустой в том единственном смысле, который сейчас интересовал вице-адмирала.

Глава 11

В эту самую минуту, несколькими отсеками ближе к корме, тонкая переборка технического яруса отозвалась коротким лязгом: решётка вентиляционного короба вылетела наружу. Изнутри её никто не отвинчивал — её снова просто вынесли. Из чёрного проёма одна за другой вытекли две фигуры, развернулись в падении и приземлились с высоты с грохотом, который на этом корабле сегодня уже никого не удивлял.

Приземлились — и тут же побежали.

Наблюдатель в спокойной обстановке, глядя на этот бег, испытал бы, вероятно, то смешанное чувство, которое испытывает человек, впервые увидевший смерч вблизи: восторг пополам с настойчивым желанием очутиться где-нибудь в другом месте. Но спокойной обстановки на «Елизавете Первой» не было уже давно, а наблюдателям, которые встретились Алексам по дороге, достались чувства попроще и погромче. Впрочем, и этих чувств им отпустили немного: на всё знакомство с железными телохранителями императора у солдат ушло секунды полторы, и продолжения знакомства не предполагалось.

Группа вражеских штурмовиков выходила из поперечного прохода, когда мимо неё пронеслось. Именно так, безлично: пронеслось. Сначала был коридор,