Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

кожи. Обшивка вскрывалась пластина за пластиной. Из пробоин потекло — не красным, а густым, тёмным, тягучим, и эта жидкость на белом свете ангарных ламп выглядела почти оскорбительно спокойной. Отлетела кисть. Провис плечевой узел. Один из двоих качнулся назад, поймал равновесие уже несуществующим усилием и снова выпрямился.

Они оседали. Медленно, по частям, как оседает не убитое, а разбираемое, — и всё-таки продолжали стоять, будто у кого-то там, внутри, была отдельная строка приказа: стоять до тех пор, пока есть на чём. Это длилось недопустимо долго. Капитан видел на своём веку, как умирают люди, и знал, что люди на это милосердно не способны: человек кончается быстро, задолго до того, как кончается его тело. Здесь всё было наоборот. Здесь тело кончалось раньше, чем кончалась работа, и это зрелище нравилось ему ещё меньше, чем недавний кивок.

— Гранатомётчики, — приказал он в канал, не узнавая собственного голоса. — По точке. Работайте.

С мостков сошли несколько глухих, тяжёлых хлопков — тех, что чувствуешь диафрагмой раньше, чем слышишь. Пирс в середине вспух огнём и дымом. Первый разрыв подбросил то, что ещё держалось вертикально; второй и третий разнесли это по причальной палубе аккуратными, ничего уже не значащими фрагментами. Когда дым потянуло к вытяжкам, смотреть было не на что. На пирсе осталось то, что положено оставаться после направленного взрыва: обломки, потёки, отдельные детали, в которых при желании ещё угадывался общий замысел, и — ничего, что стоило бы искать глазами дважды.

Капитан выждал ещё несколько секунд — по привычке, выработанной не одним абордажем, — прежде чем поверить в тишину. Потом нажал передачу.

— Ангар нижней палубы. Объекты уничтожены.

Ответ пришёл не сразу. В паузе он успел услышать, как оседает пыль и как где-то что-то капает на палубу, возможно, та самая тёмная жидкость.

— Все? — голос вице-адмирала в наушнике был ровным до звона.

— Оба, господин вице-адмирал. Подтверждаю. От обоих… — он поискал слово, — … мало что осталось.

— Обоих? А где император, — крикнул Суровцев. — Контр-адмирал Зимина. Они там?

И вот тут капитан ощутил то неприятное холодное чувство под ложечкой, которое у военного человека всегда предшествует докладу, портящему начальству настроение.

— Никак нет. — Он ещё раз обвёл взглядом ангар, будто мальчишка и хромая женщина могли обнаружиться в углу, если посмотреть повнимательнее. — На пирсе были только машины. Ни мальчика, ни контр-адмирала.

Тишина в канале на этот раз была другого сорта.

— Так найдите их! — Голос вице-адмирала сорвался с ровного тона так резко, что несколько человек в ангаре машинально пригнулись, хотя кричали за много палуб от них. — Они на корабле! Они никуда не делись! Перекрыть выходы, шлюзы, спасательные капсулы — всё! Живыми не брать. Выполнять!

Штурмовики бросились из ангара так, как бросаются люди, которым только что напомнили, что победа ещё не победа. Пирс с его тёмными потёками опустел за считанные секунды.

Капитан остался — руководить тем, чем полагается руководить, когда стрельба уже кончилась, а работа ещё нет. Короткими жестами он развёл людей по палубе: этих — к шлюзам, этих — к спасательным капсулам, этих — просто вперёд, искать двоих, которых на пирсе так и не оказалось. Уходили молча и без охоты. Искать восьмилетнего мальчишку по кораблю, где только что перестреляли всё, что двигалось, — занятие, у которого нет ни одной приятной стороны, и хуже всего то, что найти его, по всей вероятности, придётся. Штабс-капитан в последний раз глянул на середину пирса, где среди догорающих обломков поблескивала лужа той самой тягучей жидкости, и поймал себя на неуставной мысли: за долгую службу он не видел, чтобы кто-нибудь — человек ли, машина ли — уходил из жизни настолько по-деловому, будто эта смерть была не концом, а последним пунктом в чьём-то чужом расписании. Мысль была неудобная, и он оставил её при себе. Вслух такое не докладывают…

В это время на разбитом мостике «Елизаветы Первой» вице-адмирал Суровцев уже не смотрел на объёмную карту. Он смотрел мимо неё — тем особым взглядом, каким смотрит игрок, только что осознавший, что выигранная партия была выиграна не им.

Карта показывала ему сектор целиком, и сектор этот менялся не в его пользу. Первую линию обороны контр-адмирала Зиминой — четыре сотни автономных фортов — он в начале сражения прошёл красиво и нагло, на скорости, как проходят через строй почётного караула, не удостаивая его вниманием. Форты первой линии были связаны между собой магнитными тросами в единый контур, и контур этот держал над сектором общее защитное поле — прочное ровно до тех пор, пока замкнуто. Суровцев не стал его подавлять. Он приказал своим кораблям проскочить в образовавшиеся прорехи прежде, чем защитная стена крепостей успела осмыслить, что нужды в ней больше нет. Манёвр стоил ему почти всех мощностей защитных полей и был красив. Он гордился им ровно до этой минуты.

Потому что теперь четыреста фортов, оставленных позади, не у дел, списанных со счетов как отработанный этап, — разворачивались. На карте это выглядело обманчиво медленно: сотни меток, каждая сама по себе неповоротливая и неопасная, сбросив удерживающие их между собой магнитные нити тросов, одновременно повернулись на маневровых и поползли внутрь сектора, к той самой точке пространства, где корабли Суровцева в этот момент добивали последние вымпелы эскадры Зиминой. Форты не гнали, тем более, что не могли этого делать физически. Форты смыкались — неторопливо, обстоятельно, огибая место сражения со всех сторон разом, беря его в кольцо, которое с каждой минутой затягивалось и из которого с каждой минутой всё труднее было выскочить. Четыре сотни неповоротливых крепостей, каждая с орудием, способным дырявить линкоры, превращались из пройденного этапа сражения в стены мышеловки.

Мало того. Метки крепостей второй линии, по которым его крейсера и линейные корабли только что деловито работали, добивая силовые и артиллерийские установки, вдруг перестали быть мишенями. Стационарные орудия той же первой линии открыли огонь — расчётливо, кучно, будто кто-то невидимый развёл канониров по целям и подал единую команду. Две метки его кораблей на карте погасли совсем; ещё несколько дрогнули, покатились прочь от крепостей, огрызаясь, — те самые корабли, что минуту назад чувствовали себя палачами при беспомощных фортах, теперь торопливо отходили, получив напоминание, что беспомощность — состояние временное и зависит исключительно от того, кто ею командует.

Хуже всего было то, что обе линии обороны, пройденные им как две отдельные помехи — сначала одна, потом другая, — теперь работали не порознь, а вместе. Первая смыкалась снаружи, вторая огрызалась изнутри, и его космофлот оказывался ровно между двумя половинами одних и тех