Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Ваше величество. Откуда у вас коды доступа к управлению системами моего корабля?

Император обернулся и улыбнулся — вежливо, лучезарно и совершенно непроницаемо.

— Вы снова обижаете гений профессора Гинце.

Она вздохнула и развела руками. Спорить с этой формулировкой было примерно так же продуктивно, как допрашивать переборку. Поэтому спорить она не стала, а взяла на заметку. С этим Густавом Адольфовичем предстоит серьёзный разговор, и в разговоре этом будет пункт первый и единственный: раздавать ключи доступа от её флагмана без ведома командира корабля она не позволит никому. Даже если желающий — сам император. Особенно если желающий — император: у остальных желающих хотя бы можно спросить, зачем. Мысленно она уже произнесла первую фразу этого разговора. Планирование предстоящей выволочки действует на строевого офицера умиротворяюще; это знает любой строевой офицер.

Додумать до второй фразы ей не дали.

Панель добежала отсчёт до нуля, и обе первые из активированных капсул ушли — одна за другой, с коротким пневматическим выдохом и толчком, отдавшимся в палубу через подошвы. Два зелёных контура на панели погасли, гнёзда закрылись, и отсек снова стал тихим и пустым.

А император не сделал к капсулам ни шагу. Ни когда они готовились, ни когда уходили. Он не предложил сесть и ей. Более того — он взял контр-адмирала за руку и повёл прочь из отсека, дальше по коридору вдоль обшивки — спокойно и целеустремлённо, как ведут гостя, которому ещё не всё показали.

— Ваше величество, — сказала Настасья Николаевна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Капсулы ушли. Без нас.

— Да, — подтвердил Иван Константинович с удовлетворением человека, у которого всё идёт по плану. И, улыбаясь, добавил: — Вы же всерьёз не думали покинуть линкор на спасательной капсуле с идентификационным номером этого же линкора?

Настасья Николаевна стушевалась — состояние для неё настолько редкое, что она не сразу опознала его изнутри. Именно так она и думала. Это был самый простой и быстрый способ, он был предусмотрен уставом, конструкцией корабля и здравым смыслом, и до этой секунды она не видела в нём ни одного изъяна.

— Корабли противника стоят вплотную к борту «Елизаветы», — пояснил мальчик терпеливо, тоном учителя, которому достался способный, но невнимательный класс. — Зенитные расчёты видят всё, что отделяется от его корпуса. Опознавательный код капсулы для них не пропуск, а целеуказание.

Коридор в этом месте изгибался, повторяя обвод корпуса, и вдоль изгиба тянулась узкая иллюминаторная панорама — лента бронестекла высотой в ладонь, через которую экипажу в мирное время полагалось любоваться звёздами. Иван молча кивнул на неё.

Настасья Николаевна посмотрела.

Снаружи, на фоне далёких вспышек сражения, уходили две искры — её капсулы, седьмая и восьмая, честно выполнявшие программу спасения. Замерший рядом с линкором крейсер противника — тёмная туша, перегородившая полнеба, отреагировал буднично, без спешки. Скорострельные зенитки дали несколько очередей; плазменные трассы прошили черноту, аккуратные, как строчки швейной машинки, и первая искра исчезла в облаке взрыва. Вторая прожила дольше — секунды на три: ей досталась отдельная очередь.

Настасья Николаевна досмотрела до конца. По многолетней привычке ей полагалось оценить работу зенитных расчётов — расчёты отработали образцово, но ставить оценки не хотелось совсем. В одной из этих искр, будь её воля, сейчас сидела бы она сама. Вместе с этим светловолосым мальчиком, которого она обязана была спасти — и который только что, вежливо улыбаясь, спас её от её собственного плана спасения. Холод, поднявшийся от этой мысли вверх по позвоночнику, не имел никакого отношения к температуре в коридоре.

Она посмотрела на императора.

— Тогда как же мы покинем корабль?

— Не мы, а вы, Настасья Николаевна, — поправил её мальчик.

И кивнул вдоль коридора — туда, где в дальнем его конце, у самой стены, лежал на палубе кусок бронированной обшивки, вырезанный лазерным резаком абордажной команды противника, а из неровной дыры за ним бил свет.

Глава 14

Свет оказался светом стыковочного рукава.

За проёмом тянулся переход рукава, мягко подсвеченный дежурными лампами, а в его дальнем конце стояли распахнутые двери чужого десантного шаттла. Того самого, что привёз сюда абордажную группу. Группа ушла вглубь корабля, а шаттл остался ждать как такси у подъезда, с включённым счётчиком.

— Ваш транспорт, — улыбнулся император.

Ответить Настасья Николаевна не успела.

Из дверей шаттла в рукав вышел штурмовик. Вышел по-хозяйски: винтовка на ремне, походка человека, который отправился проверить крепления и заодно размять спину. Встреча с контр-адмиралом противника в трёх шагах от трапа в его планы очевидным образом не входила.

Замерли, справедливости ради, оба. Разница состояла в том, что Настасья Николаевна отмерла на четверть секунды меньше.

Рукопашному бою контр-адмиралов не учат. То есть формально курс был — давно, в академии, между навигацией и правом войны, — но сама логика флота исходит из того, что если контр-адмирал сошлась с противником врукопашную, то где-то раньше было принято очень много неправильных решений. Настасья Николаевна была с этой логикой полностью согласна — и шагнула вперёд.

Штурмовик рванул винтовку с ремня. Это было правильное решение, принятое на полсекунды позже, чем следовало. Её рука ушла под срез его шлема, и «Ратник» — её боевой костюм, весь день честно работавший костылём, — наконец вспомнил свою основную профессию. Сервоприводы приняли на себя ту часть работы, от которой отказалась раненая нога. Костюм не делал её моложе и здоровее — он просто честно умножал то, что осталось.

Противник был крупнее, тяжелее и в броне. Зато он был удивлён, а удивление в ближнем бою весит больше брони. Он всё-таки успел крикнуть — коротко, в сторону открытых дверей: «Контакт! Рукав!» — и это было второе его правильное решение за вечер, на этот раз принятое вовремя. Дальше была возня, недостойная мемуаров: локоть, колено, чужой вес, развёрнутый против хозяина, комингс проёма, встретивший чужой шлем с глухим колокольным звуком. Штурмовик рухнул на палубу и остался на ней лежать.

Нога предъявила счёт сразу же, не дожидаясь конца боевых действий: колено подломилось, и устояла Настасья Николаевна только потому, что вцепилась в тот самый комингс. Дыхание рвалось, во рту стоял привкус металла, сердце выдавало ритм, который медик, будь он здесь, назвал бы интересным клиническим материалом и немедленно уложил бы её на носилки.

Победа над бойцом абордажной группы в рукопашной, вероятно, могла бы стать предметом гордости — если бы не два обстоятельства. Во-первых, добрую половину победы следовало записать на счёт внезапности и сервоприводов. Во-вторых, крикнуть он всё-таки успел.

Двое появились в дверях шаттла — один