Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

смазкой и страхом — страх, вероятно, он принёс с собой. Крышка пошла вниз. В сужающейся полосе света он успел увидеть дверной проём отсека — и аккуратную маленькую фигурку, уже стоявшую в нём.

Мальчик улыбался ему на прощание.

Замки сомкнулись, пневматический удар вышиб капсулу из гнезда. И в то же мгновение посреди коридора, в самой гуще солдат, робот, носивший лицо императора Ивана Константиновича, привёл в действие заряд внутри себя.

Снаружи это выглядело коротко и страшно. По борту «Елизаветы Первой» изнутри прошла вспышка; взрыв чудовищной силы вырвал и выплюнул в пустоту куски бронированной обшивки вместе с облаком мгновенно замерзающего воздуха. Над раной линкора вспух красно-жёлтый шар огня в рое осколков — маленький на фоне большого сражения и страшнее всего, что это сражение успело показать.

Из этого шара вырвалась в пространство одинокая спасательная капсула…

Глава 16

Команду контр-адмирал Зимина всё-таки дала.

Чужая автоматика исполнила её мгновенно и без возражений. Шаттл мягко оттолкнулся от борта, развернулся на маневровых и пошёл прочь от умирающего линкора, постепенно набирая ход. Настасья Николаевна вела его вручную, хотя автопилот справился бы не хуже: руки, занятые делом, не пускали в голову всё остальное, а всё остальное ей сейчас было категорически противопоказано.

За бронестеклом кабины лежал сектор сражения — огромный, неопрятный, засеянный вспышками до самого края обзора. Ближним планом тянулся борт её родной «Елизаветы Первой»: рваные пробоины, ослепшие башни, лохмотья обшивки, за которыми кое-где ещё дышали редкие огни. Вплотную к линкору громоздились корабли противника — те самые, чьи зенитные расчёты ей уже довелось оценить в иллюминатор. А дальше, в глубине, беззвучно шла сама война: трассы, разрывы, медленное свечение фортов, стягивающихся в свой невидимый строй. Из тесной кабины всё это выглядело почти нарядно. Цену этой нарядности Настасья Николаевна знала с точностью до вымпела, поэтому любоваться не стала.

Она огибала корму «Новороссийска» — флагмана Суровцева, перегородившего дорогу стальной горой, когда слева, там, где остался её корабль, вспухла вспышка. Не попадание: попадания она за сегодня выучила наизусть. Этот взрыв шёл изнутри. Борт «Елизаветы Первой» в том месте откуда несколькими минутами ранее отстыковался её шаттл, неожиданно лопнул, выдохнув в пустоту куски брони и облако мгновенно гаснущего огня, и Настасья Николаевна ощутила этот выдох собственными рёбрами — так чувствуют чужую боль только командиры кораблей и очень старые супруги. Кто это сделал и зачем, она не знала. Знала другое: на её линкоре не осталось ничего, что взрывается само, и никого, кто взрывает без смысла. Достраивать догадку Зимина себе запретила: список вопросов без ответов и без того грозил пережить саму войну.

Туда же, в список, просились последние слова мальчика. Робота. Изделия. Она так и не выбрала слово — а теперь выбирать было поздно и не для кого. Её спасение — отдельный параграф протокола, внесённый по просьбе императора. Настоящего императора. Если отжать из этой фразы всё лишнее, выходило нечто почти неприличное по своей простоте: восьмилетний государь, сидя на планете под грудой донесений о рушащейся обороне, нашёл время позаботиться о том, чтобы контр-адмирал Зимина осталась жива. Ни кто-то другой. Ни «Елизавета Первая». Не эскадра. Она.

Следом, без очереди и без спроса, пришли лица — те, что остались на мостике, где она сама приказала им остаться. Настасья Николаевна отвела им один вдох и один выдох. Больше не имела права: долги перед погибшими не платят слезами, их платят верной и честной службой. Потом закрыла тему приказом по кораблю, весь экипаж которого состоял теперь из одного контр-адмирала: хватит. Она нужна живой — так решил тот, кому она присягала. Значит, задача поставлена, средства выданы, срок исполнения — вчера. Всё остальное отправилось туда же, куда она складывала весь этот бесконечный день, и, к некоторому её удивлению, место там ещё нашлось.

Итак её нынешний план был из одного пункта: убраться подальше от кораблей противника, сцепившихся с её линкором, раньше, чем какой-нибудь скучающий расчёт заинтересуется одиноким десантным челноком. Пока — не интересовались. Изделие профессора Гинце отработало и здесь: две спасательные капсулы, честно сыгравшие роль беглецов, уже погибли за неё и за императора, и для зенитчиков противника охота тогда же и закончилась. А сама она теперь пыталась скрыться на десантном шаттле самого «Новороссийска», со штатными транспондерами, и каждый сканер сектора видел в ней свою. Мысль о том, что «своя» она сейчас для людей Суровцева, имела определённый привкус — но лётным качествам машины не мешала.

Может, и в самом деле удастся проскользнуть, подумала контр-адмирал Зимина.

Подумала — и сразу об этом пожалела: приметы такого сорта срабатывают безотказно.

Вызов пришёл, когда «Новороссийск» уже уходил за корму, а дистанция до сцепившихся кораблей начала наконец напоминать безопасную. Панель связи мигнула служебным сигналом, и кабину заполнил голос — молодой, скучающий, с той особой интонацией вахтенного оператора, у которого до конца смены далеко, а до всего остального нет дела:

— Борт, ответьте мостику «Новороссийска». Пилотам доложить: на каком основании произведена расстыковка. Ваша десантная группа по-прежнему находится на корабле. Приём.

Настасья Николаевна посмотрела на панель связи так, как смотрят на змею, обнаруженную в кабине. Ответить она не могла: первое же слово, сказанное женским голосом, которого не значилось ни в одном полётном листе этого крейсера, закончило бы разговор быстрее, чем начало. Молчать было немногим лучше: для вахтенной службы молчание — то же слово, только громче.

Оставалось устроить театр.

Зимина нажала клавишу передачи, подержала, отпустила, снова нажала — рваными, неровными интервалами, как бьётся неисправный контакт. Потом наклонилась к микрофону и выдала в эфир набор звуков, которыми на всех флотах умирает связь: полувздох, полуслово, обрывок несуществующей фразы.

— … стыко… не… — прошипела она, честно откусывая от каждого слова две трети. — … искаж… повторите…

И тут же перещёлкнула частоту.

Контр-адмиралу положено многое уметь: навигация, тактика, кораблевождение, сотни статей устава наизусть. Изображать голосом издыхающую рацию не учат нигде. Этот талант Настасья Николаевна открыла в себе только что и твёрдо решила, что в мирное время о нём не узнает никто.

Однако оператор не отставал. Его голос кочевал за ней с частоты на частоту, теряя скуку и набирая казённое раздражение:

— Борт, вас плохо слышно, повторите. Проверьте аппаратуру. Повторяю запрос: на каком основании произвели расстыковку? Где старший вашей группы?

Она снова давила слова на середине, шипела, щёлкала клавишей. Со стороны — если у эфира бывает сторона — это, вероятно, звучало почти убедительно. Почти. Военная связь тем и отличается от