Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

гражданской, что в собственную неисправность верит последней. Гражданский диспетчер давно махнул бы рукой и записал борт в невезучие. Военный оператор связи записывает в подозрительные — и, что самое неприятное, оказывается в этом совершенно прав.

Долго это продолжаться не могло, а долго и не продолжалось. В очередной паузе оператор, не потрудившись отключить передачу, доложил кому-то в сторону, и по тому, как сменился его тон — с раздражённого на аккуратный, Настасья Николаевна опознала старшего вахты раньше, чем услышала слова. Сразу же пошла перекличка, из которой эфир доносил обрывки: старший вахты запрашивал командира десантной группы; сквозь шорох несущей отчётливо пробилось «группа на борту в полном составе» и «приказа не отдавал». Настасья Николаевна мысленно поставила в этой фразе точку вместе с ним.

Дальше начиналась процедура, которую она могла бы продиктовать по памяти: на её собственном корабле действовали те же уставы. Неопознанному борту — сканирование. Луча она, разумеется, не почувствовала: сканеры работают деликатно — едва ли не единственная деликатная вещь на военном корабле. Невидимый луч прошил шаттл от маневровых до кабины, пересчитал всё шевелящееся и дышащее на борту и нашёл ровно один живой организм. При организме имелся идентификационный браслет, а генетической метки этого браслета не значилось ни в одном корабельном журнале крейсера «Новороссийск». Браслет, за весь день не пригодившийся хозяйке ни разу, наконец, принёс… пользу. Жаль только, что противнику.

Официального уведомления о том, что её рассекретили, Настасья Николаевна не получила. Уведомлением стали первые трассы плазмы, прошедшие перед самым носом шаттла.

Дальше думала не она, а её руки.

Шаттл провалился вниз и вбок за мгновение до того, как следующая очередь вспорола то место, где он только что был. Настасья Николаевна швырнула машину назад, к «Елизавете Первой» — единственному предмету в этом секторе, который был больше её страха, — и пошла над самым бортом, прячась за надстройками, как прячутся от ливня под деревьями. Обломанные фермы, мачты антенн, мёртвые орудийные башни родного линкора проносились под ней и рядом с ней; дважды плазменные трассы срубали конструкции, за которыми она скрывалась секунду назад. Зенитные расчёты противника работали всё так же хорошо. Хоть прежнюю оценку не меняй.

Бедро отзывалось на каждый резкий манёвр глухой горячей волной. Настасья Николаевна зачислила боль в состав экипажа: боль хотя бы не задавала вопросов по связи.

Потом линкор кончился. Кончился линкор — кончилось и укрытие. Между «Елизаветой» и «Новороссийском» лежала простреливаемая пустота, и Настасья Николаевна перемахнула её на полном форсаже, съёжившись в кресле, будто это могло уменьшить силуэт машины. Уменьшить его могла только скорость. Скорости, слава Богу, хватило. Она вжала шаттл в борт чужого флагмана и пошла над самой бронёй, в мёртвой зоне: чтобы достать её здесь, зениткам крейсера пришлось бы прострелить собственный корабль, а такой самокритики не позволял себе даже противник.

Передышка вышла бесполезной. Висеть у чужой брони можно было долго; толку от этого висения не было никакого. Улетать всё равно придётся — а с других бортов у крейсера стояли такие же батареи, и у них было время приготовиться. Она всё же попробовала: скользнула вдоль корпуса, поднырнула под массивную ферму, вывернула из-за противоположного борта и рванула прочь. Пространство впереди немедленно расцвело трассами — плотными, перекрёстными, заранее разложенными по всем её возможным курсам, — и Настасья Николаевна, выругавшись, оборвав разгон, вернулась и снова вжалась в броню. Крейсер держал её при себе, как кошка держит мышь под лапой: не съедена — но и не отпущена. Она попробовала ещё дважды, меняя углы и рассчитывая на слепую зону в стыке секторов обстрела. Слепой зоны не оказалось. Тот, кто проектировал оборону ближнего рубежа этого корабля, своё жалованье отработал сполна — в другой обстановке Настасья Николаевна отдала бы ему должное. В нынешней ей досталась роль мыши, и роль эта нравилась ей всё меньше.

Что делать? Вариантов набиралось немного, и все были хуже некуда. Сдаться? Это слово она рассмотрела с чисто академическим интересом, как музейный экспонат, и вернула на полку: тем, кто расстреливает спасательные капсулы, не сдаются. Ждать? Ждать можно было ровно до тех пор, пока на «Новороссийске» не снарядят за ней кого-нибудь посерьёзнее зениток. Прорываться? Ответ на этот вопрос только что расцвёл у неё по курсу.

К тому же ответ на «ждать» пришёл следом, и пришёл быстрее, чем она ожидала. На сканере проявились две отметки. Два десантных челнока — того же типа, что её собственный, шли к ней с двух сторон, неторопливо и грамотно, срезая ей углы отхода. Гадать о пассажирах не приходилось: за одиноким пилотом не посылают два борта. Штурмовики. Полные отсеки штурмовиков, у каждого из которых накопились к ней вопросы.

Вот теперь стало обидно. Обидно по-настоящему, до жжения в глазах, которое Настасья Николаевна с яростью подавила. Пройти по самому краю — и какому краю; принять спасение из рук людей и машин, плативших за него жизнями, — счёт за сегодняшний день вышел таким, что умереть теперь означало обесценить платёж. И где — у чужой брони, в чужом шаттле, без единого выстрела с её стороны.

Она огляделась в поисках оружия. Жест был безнадёжный, и она это знала, но рукам требовалось занятие. Десантный отсек за спиной был пуст, в кабине не нашлось даже табельной кобуры. Винтовки пилотов — тех двоих — остались лежать в стыковочном рукаве, а рукав, отойдя от борта, сложился — так что теперь это оружие дрейфовало где-то в пустоте, никому не нужное. Прекрасно.

— Даже пристрелиться нечем, — зло сказала Настасья Николаевна и ударила кулаком по пульту.

Удар пришёлся по краю панели — и, среди прочего, по клавише передачи. Этого она не заметила. Эфир услышал контр-адмирала Зимину. Эфир промолчал.

Отметки десантных модулей уже подползали. Настасья Николаевна выпрямилась в кресле, положила ладони на штурвал и сказала вслух — потому что последние решения положено объявлять экипажу, даже если весь экипаж — это ты сама:

— Ладно. Уходим, как учили в Нахимовском.

Курс она выбрала без изысков: разгон — и в лоб ближнему челноку. Взвод вражеских штурмовиков — эскорт не Бог весть какой, но с ними хотя бы в аду не будет скучно.

И тут эфир неожиданно ответил.

— Во-первых, — произнёс знакомый до боли голос, и голос этот откровенно веселился, — в ад таких красоток не отправляют. А во-вторых, не спешите, контр-адмирал: у вас на этом свете ещё есть незавершённые дела.

Комплимент был так себе. На троечку. По любой шкале. В другой день Настасья Николаевна объяснила бы автору, что думает