Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

же тисков. Ошибка была классическая, из тех, что потом любовно разбирают на разборах: считать пройденное несуществующим. Вице-адмирал Суровцев знал её наизусть, сам не раз ловил на ней чужих флотоводцев — и теперь с холодным профессиональным любопытством смотрел, как она смыкается вокруг него самого, аккуратно и без всякого злорадства, просто потому, что была к этому допущена.

На карте это отзывалось мелкими, но красноречивыми переменами. Последние вымпелы эскадры Настасьи Зиминой, которые его корабли только что неторопливо заполняли и дожимали, как дожимают заведомо проигравшего, вдруг обрели силы к сопротивлению. Полчаса назад Валериан Суровцев списал их вместе со всем остальным. Полчаса — вот и всё, что понадобилось, чтобы списанное вернулось и потребовало к себе нового внимания.

Валериан Николаевич смотрел на карту и складывал в голове простую, злую арифметику. Четыреста автономных фортов сами по себе не договорятся друг с другом даже о времени суток. Чтобы развернуть их все разом, свести огонь стационарных батарей в единый рисунок, превратить брошенный за спиной хлам в захлопывающуюся ловушку — нужен был один человек. Не храбрый. Не удачливый. А профессиональный и очень быстро соображающий. Такой, который смотрит на ту же карту, что и ты, и видит на ней не то, что уже случилось, а то, что случится, если ты, самодовольный, отвернёшься на минуту, чтобы лично погоняться по чужому линкору за восьмилетним мальчишкой и хромающей женщиной.

Он знал только одного такого.

— Васильков, — произнёс Валериан Николаевич вслух, и фамилия эта на разгромленном мостике «Елизаветы Первой» прозвучала не как ругательство, хотя по интонации отличалась от ругательства не сильно.

Всё теперь сходилось. Пока он методично, палуба за палубой, зачищал корабль Зиминой, наслаждаясь чувством почти завершённой работы, Сашка Васильков методично вводя в бой форт за фортом, отбирал у него победу. И самое обидное — сделано это было его же приёмом, тем же холодным пренебрежением к тому, что оставлено за спиной. У него это оставленное за спиной звалось фортами первой линии. У противника — самим Суровцевым.

Валериан Николаевич ещё раз, теперь коротко, взглянул на карту — так смотрят, чтобы запомнить, а не чтобы понять, — развернулся и пошёл с мостика, на ходу собирая вокруг себя взвод охраны одним движением подбородка.

— Господин вице-адмирал, поиск… — начал было старший группы.

— Поиском займутся те, кому я это приказал, — отрезал он, не сбавляя шага. — А я займусь тем, что мне только что устроили.

До собственного флагмана было далеко — слишком далеко, чтобы добираться степенно. «Новороссийск» ждал его там, снаружи, в гуще того самого сжимающегося кольца, и с каждой минутой это ожидание становилось всё менее уверенным. Ближе всего — куда ближе флагмана — торчал у внешнего борта его десантный шаттл, тот самый, на котором он и входил на «Елизавету Первую» хозяином положения. Теперь тот же шаттл предстояло использовать, чтобы это положение спасать.

На бегу его догоняла одна особенно неприятная мысль. Пока десятки его лучших людей прочёсывали чужой линкор в поисках восьмилетнего мальчишки, снаружи гибли корабли, которых не построишь заново ни за какие деньги и не вернёшь никаким приказом. Приоритеты, расставленные час назад с таким удовольствием — сначала государь, потом всё прочее, — теперь выглядели насмешкой. И, что злило сильнее всего, насмешкой справедливой: он сам, своей рукой, поменял местами важное и срочное, а Васильков всего лишь дождался, пока он отвернётся, и подобрал оброненное.

Взвод охраны быстрым шагом шёл за ним, не задавая вопросов и не отставая, — единственное, что на этом корабле работало сейчас безупречно. Коридоры «Елизаветы Первой» проносились мимо в обратном порядке: те самые переборки и трапы, которые он проходил хозяином, неторопливо и с сознанием собственной правоты, теперь летели навстречу как упрёк. На средней палубе пахло гарью и системой пожаротушения, где-то за переборками его штурмовики всё ещё гоняли беглецов, и глухой перестук их шагов сливался с перестуком его собственного взвода в один общий звук. Звук был деловитый и дисциплинированный — и совершенно не сознавал, что торопится куда-то не туда.

Валериан Николаевич выругался — коротко, ёмко, без выражения, сжал кулаки так, что перчатки скрипнули, и побежал. С верхней палубы — на среднюю, мимо следов только что отгремевшего боя, которые он теперь не удостаивал и взгляда; со средней — дальше, к внешним отсекам, туда, где у обшивки терпеливо ждал пристыкованный шаттл. Победитель, вынужденный бежать по кораблю, который только что взял, — зрелище, которое Валериан Николаевич не пожелал бы и врагу…

Глава 13

Технический коридор закончился не дверью, а дырой. Круглая горловина служебного люка открывалась прямо в лифтовую шахту: вертикальный колодец гулкого металла, в котором где-то наверху висела мёртвая обесточенная кабина, а вниз уходил ряд узких ремонтных скоб, приваренных к стене на случай, о котором строители корабля предпочитали не думать. Случай наступил.

— Здесь вниз, — сообщил Иван Константинович тоном, каким сообщают, что чай подан.

Настасья Николаевна заглянула в колодец. Колодец ответил сквозняком, запахом окалины и полным отсутствием видимого дна.

— Ваше величество, — сказала она. — Я обязана уточнить. Вы предлагаете контр-адмиралу флота спускаться в обесточенной шахте по ремонтным скобам. С раненой ногой.

— Я предлагаю это как лучший из имеющихся вариантов, — вежливо ответил мальчик. — Худшие нас как раз догоняют.

Возразить было нечем. Металл за переборками доносил ровный рабочий шум чужих подошв — не топот погони, а нечто худшее: неторопливый шаг людей, которые разбили корабль на квадраты и вычёркивают их один за другим.

Иван перелез через горловину первым — легко, как перелезают через забор мальчишки, которым никто вовремя не объяснил, что это опасно. Настасья Николаевна полезла следом. Бедро немедленно высказало ей всё, что думает о своём командире, о лестницах вообще и о вертикальных лестницах в частности. Она выслушала, согласилась по всем пунктам и продолжила спуск.

Скобы были узкими. Приходилось прижиматься к стене, перенося вес на здоровую ногу и на руки. Внизу, ровно на одну скобу впереди, двигался император — размеренно, не оступаясь, словно спускался по этой шахте не в первый и даже не в десятый раз.

— Настасья Николаевна, — голос снизу был будничный, как объявление остановки. — Под вашей левой рукой через две скобы будет крепёжный кронштейн. За него не берётесь. И четвёртую скобу под вами пропустите. Наступайте сразу на пятую.

— Причина? — спросила она, потому что за последний час научилась экономить слова.

— Кронштейн минирован. И четвёртая скоба тоже.

Пауза, которую Настасья Николаевна себе позволила, вышла короткой, но содержательной.

Она аккуратно обвела ладонью кронштейн, на который в любой другой день повисла