Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

дорога эта заканчивается там, где беглецов уже ждут. Впервые з вице-адмирал позволил себе то, что при большом желании можно было бы назвать удовлетворением. При очень большом желании и очень плохом освещении.

На счёт самих Алексов Валериан Николаевич больше не обольщался. Остановить их в движении не могли ни заслоны, ни мины, ни прямой огонь в упор — значит, их надо было не останавливать, а встречать. Встречать там, где движение заканчивается само собой.

— Командирам групп в ангаре, — размеренно, без единой лишней ноты проговорил Суровцев в канал. — От дверей всем отойти. У входов никого не ставить — входы отдайте им даром. Стрелков — расставляйте вдоль стен, за прикрытия, в тень. Гранатомётчиков — на верхние точки, по секторам. Никто не открывает огонь, пока оба не войдут внутрь. Дайте им войти. Дайте им дойти до середины. А потом — всё сразу, со всех сторон, в одну точку. Живых не брать.

Он не стал пояснять, что «живых не брать» относится и к машинам, у которых и жизни-то, строго говоря, не было и к людям. На корабле, где тёмные коридоры были завалены теми, кто ещё час назад шёл на штурм, философские тонкости насчёт того, кого считать живым, никого не волновали.

Командиры групп ответили короткими «принял» — без лишних слов, как и положено, когда командующий говорит таким голосом. Эфир очистился от лишних голосов так быстро, словно их там никогда и не было.

Сам Валериан Николаевич оставался на мостике «Елизаветы Первой». Логика командующего была проста: добираться отсюда до собственного флагмана долго, а развязка сражения снаружи должна была наступить гораздо раньше. Лучшая обзорная точка во всём этом секторе досталась ему вместе с захваченным кораблём, и глупо было бы ею не воспользоваться.

— Активировать тактическую карту, — бросил он через плечо. — Экраны. Всё, что оживёт.

Оживало неохотно. Центральный экран мостика погас ещё во время штурма и возвращаться к жизни не собирался, поэтому техники группы пошли в обход: подключили полевые терминалы напрямую к уцелевшим шинам, минуя сгоревшие узлы. На трофейном, взятом с бою корабле это выглядело так, словно линкор нехотя одалживал новым хозяевам немного собственного зрения. Один за другим экраны вспыхивали тусклым светом, подтягивали данные с уцелевших датчиков, и картина сектора медленно, кусками, собиралась воедино.

Самой последней поднялась объёмная тактическая карта, причём сначала — прозрачный слепок самого линкора, в котором метки своих горели одним цветом, отметки чужих — другим. Загонщики, номера, точки перекрёстного огня у ангара, тонкая двойная тропа, по которой к этой ловушке стекались две чужие метки.

Валериан Николаевич поднял на неё взгляд — так, как поднимают взгляд на давно решённую задачу, чтобы убедиться в очевидном ответе. Затем, смахнул ненужную в данный момент картинку, переведя сканеры в режим наблюдения за сектором.

Практически сразу после этого глаза его расширились.

Потом медленно сузились.

Валериан Николаевич не раз видел, как карта показывает ему неприятные вещи. Но то, что карта сообщила ему сейчас — молча, чётко и без всякого права на ошибку, вице-адмиралу очень, очень не понравилось.

Глава 12

Алексы вбежали в ангар нижней палубы. Причальный пирс уходил вперёд, к тёмным тушам десантных модулей, и до ближайшего шаттла оставалось меньше сотни шагов. Расстояние, которое два робота при желании покрыли бы прежде, чем человек успел бы его оценить.

Они не покрыли. На середине пирса Алекс-1 и Алекс-2 встали — разом, без команды и без видимой причины, как останавливается не тот, у кого кончились силы, а тот, у кого кончилась дорога.

Дорога кончилась потому, что впереди, сзади и по обоим бортам её аккуратно закрыли собой люди.

Ангар был набит штурмовиками так, что это стоило бы вписать в наставление отдельной главой, — будь у наставления шанс дожить до переиздания. Никто, как и приказал командующий, не стоял у входов; входы отдали пустыми. Стрелки вжались в стены, за контейнеры, за опоры кран-балок — разнесённые по всему периметру ровно настолько, чтобы их линии огня сходились в одной точке пирса и при этом ни один ствол не глядел в спину соседу напротив. Выше, на мостках и фермах, устроились гранатомётчики, которым середина пирса открывалась как чертёж. Несколько десятков стволов смотрели в одну и ту же точку. В ту, где стояли двое.

Командир группы — немолодой капитан, переживший на своём веку достаточно, чтобы разлюбить слово «наверняка», лежал за приземистым погрузчиком у дальней стены и смотрел на двоих в прицел. Ему было приказано дать им войти. Он дал. Ему было приказано дать им дойти до середины. Они дошли. Оставалась та часть приказа, ради которой всё и затевалось, и капитан впервые за день поймал себя на нежелании её отдавать.

Дело было не в жалости. Жалеть железо он не умел и не считал нужным. Дело было в том, что двое на пирсе вели себя как-то неправильно. Они не рванули к шаттлам, хотя до них было рукой подать. Они не попытались прорваться — а прорывались они, судя по докладам с эскалаторов, феерически. Эти железяки не залегли, не закрылись, не сделали ничего из того, что делает загнанное в угол существо, у которого остаётся хотя бы теоретический шанс. Двое роботов просто стояли и смотрели друг на друга.

А потом — и капитан готов был поклясться перед любой комиссией, что видел это своими глазами, они друг другу кивнули. Коротко, буднично, как кивают партнёры за секунду до партии, которую оба уже просчитали до последнего хода и оба знают, чем она кончится. Без страха, потому что страх — человеческая роскошь. Без вызова, потому что вызов предполагает зрителя, чьё мнение тебе небезразлично. Просто отметили друг у друга готовность и повернулись лицом к тому, что сейчас начнётся.

Капитан не любил, когда железо ведёт себя как люди. От этого приказы застревали в горле. Приказ он всё-таки отдал.

— Огонь.

Очереди ударили отовсюду сразу — так и было задумано. Не залп, а сплошная стена, в которой отдельные выстрелы перестали различаться уже на второй секунде. Пули без труда нашли две фигуры на пирсе и не находили в них того, что привыкли находить в цели, — падения. Алексы стояли.

По ним било столько стволов, что попадания сливались в непрерывную дрожь, пробегавшую по корпусам. Форменная ткань, накинутая поверх брони — та самая, что ещё утром позволяла принимать их за рослых людей в мундирах, — расходилась лоскутами, обнажая под собой уже не кожу, а то, что было устроено сложнее и честнее