Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

перед стартом, когда до выстрела остаётся один вдох. В двух неподвижных фигурах было больше готовности, чем во всех стволах мостика, вместе взятых. Взводный за день насмотрелся на многое, но от этой картины по спине у него прошёл холодок сродни уважению.

— Насколько я понимаю, — сказал командир второго взвода, кивая на них, — эти две железяки только что вытащили нашего контр-адмирала из лап врага.

Он перевёл дыхание и договорил уже совсем спокойно:

— Так что продержимся, капитан…

Глава 10

Командир второго взвода ошибался.

Ни пятнадцати минут, ни десяти, ни даже пяти у защитников мостика не оказалось. У них оставалась примерно секунда — ровно столько, сколько потребовалось двум неподвижным фигурам, чтобы перестать быть неподвижными.

Алексы стартовали одновременно, без команды и без единого лишнего движения. Стойка бегунов, как выяснилось, не была позой готовности — она была именно стартовой стойкой, со всеми вытекающими. Не хватало только выстрела стартёра, но за стартёра сегодня работал весь абордаж. Роботы рванули не к двери, навстречу противнику, а от неё — в глубину мостика, наискось через весь отсек, мимо баррикад, мимо укрытий, мимо оторопевших стрелков.

— Куда?.. — начал кто-то из операторов.

Договорить ему не дала физика — точнее, то, что от неё осталось на этом корабле. Добежав до дальней стены, Алексы не остановились и не свернули. Они побежали по стене. Вверх. Так же ровно и деловито, как только что бежали по палубе, словно разница между полом и стеной была для них вопросом привычки, а не гравитации. На шестиметровой высоте, под самым потолком, обе фигуры взлетели в последнем толчке, и стальные пальцы сомкнулись на кромках технологических проёмов.

Дальше произошло то, что взводный не взялся бы излагать рапортом — ни одним из известных ему уставных оборотов. Алекс-1, вися на одной руке, второй взялся за решётку вентиляционной шахты и снял её. Не отогнул, не выломал с третьей попытки — снял, одним движением, вместе с креплениями, как снимают крышку с кастрюли. Решётка полетела вниз и загремела где-то за консолями. А потом оба робота ушли в трубу.

В трубу, в которую уйти было нельзя. Вентиляционный короб этого калибра не пропускал взрослого человека: самый поджарый унтер-офицер флота, пожалуй, втиснулся бы туда по плечи — чтобы намертво застрять на первом же изгибе и потом до пенсии рассказывать эту историю. О том, чтобы внутри двигаться, речи не шло вовсе. Но Алексы на глазах у четырёх десятков человек сложились — как складывается дорогой инструмент в тесный футляр, компактно и без остатка, — и втекли в чёрный зев один за другим. Последними исчезли ступни Алекса-2, и чёрный прямоугольник под потолком опустел, будто ничего и не было.

На всё про всё ушло секунды четыре.

Старпом смотрел на дыру под потолком. Взводный смотрел туда же. В головах у обоих одна и та же мысль честно пыталась проделать путь от «что это было?» до «зачем это было?» — и не одолела даже половины. Не успела родиться и следующая мысль, короткая и энергичная, которую взводный уже набирал в лёгкие, чтобы отправить вдогонку сбежавшим телохранителям императора вместе с парой ласковых космофлотских выражений, не предусмотренных никаким уставом.

Вместо него высказалась дверь.

Мир вздрогнул, ослеп и оглох. Взрыв вошёл в отсек первым — ударом по ушам и рёбрам, горячей волной по лицам, — а следом створки безвольно разошлись в стороны, как руки смертельно уставшего человека. И из клубов дыма и огня на мостик вломились вражеские штурмовики — десятки, плечо к плечу, щит к щиту, и матовая нимидийская сталь ловила отсветы горящей у проёма обшивки.

— Огонь! — крикнул взводный, и мостик ответил.

Ответил всем, что у него оставалось. Первый залп ударил в упор, в дым, в наступающие силуэты. Передняя шеренга атакующих осела и смялась: кто-то рухнул на пороге и больше не поднялся, кого-то, воющего, утащили назад за створки. Трассы вспарывали дымовую завесу, рикошеты визжали о щиты и уходили в потолок, гильзы сыпались на палубу с частотой хорошего ливня. Дым ел глаза; вытяжка, пробитая ещё в начале абордажа, не справлялась, и видимость сжалась до длины собственного ствола. На несколько ударов сердца показалось, что проём можно удержать.

Показалось.

У наступавших было всё то, чего не было у оборонявшихся: численность, тяжёлая броня, набранный за день страшный опыт и время. Совсем немного времени — но им хватало и этого. Вторая волна вошла грамотнее первой: щитоносцы клином, стрелки из-за их спин, короткие точные очереди по вспышкам. Клин продавливал баррикаду метр за метром — не яростно, а методично, и в этой методичности было больше жути, чем в любой ярости. Консоль слева от старпома взорвалась снопом искр. Погас центральный экран. Кто-то кричал, и нельзя было понять, с какой стороны баррикады кричат, — кричали с обеих.

Огонь защитников редел. Не потому, что они берегли патроны, а потому, что редели сами защитники.

Оператор, который сегодня впервые в жизни взял винтовку, стрелял с упора, как его научили — на четыре пальца левее, и успел сделать больше, чем имел право требовать от него любой устав. Когда его сбило очередью, сосед-«морпех» даже не обернулся: он работал из-за того же стола, и оборачиваться было некогда. А потом стало незачем — их накрыло одним и тем же разрывом, и стол, за которым они познакомились, стал им общим памятником.

Связист дежурной смены, оставшийся без связи ещё в начале штурма, подносил стрелкам магазины, пока магазины были, а когда они кончились, подобрал чей-то упавший пистолет и встал в общую линию — так буднично, словно всю жизнь только этим и занимался. В прежней жизни он готовил доклады о прохождении сигналов. В этой, последней, он подал только один сигнал — коротким огнём в сторону проёма, и сигнал был принят…

Штурмовики растекались по мостику двумя потоками вдоль стен, беря укрытия защитников в клещи. Каждый метр стоил им крови — «морпехи» второго взвода стреляли так, как умеют стрелять люди, которым уже не нужно беречь себя на завтра, но метры кончались быстрее, чем нападавшие. Магазины опустели почти у всех разом, словно и здесь распорядился кто-то очень аккуратный. Клацнули затворы вхолостую — сухо, безнадёжно, по всей линии обороны разом, и этот негромкий звук сказал обеим сторонам больше, чем любая команда. И мостик линкора «Елизавета Первая» принял свой последний бой так, как принимали его корабли за тысячу лет до всякого космоса, когда абордаж уже был, а слово «гуманность» ещё не придумали: сталью, прикладом