Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

За спиной, далеко, коридор всё ещё стрелял…

…А в том коридоре, позади, в эту самую минуту начиналась жатва.

Вице-адмирала Суровцева спасло чудо, и у чуда были имя, звание и семь лет совместной службы.

Когда обе машины пошли вперёд без разгона, так, что место, где они стояли, опустело раньше, чем глаз согласился это признать, Валериан Николаевич, только что поднявшийся с палубы, находился в первых рядах — ближе всех к мальчику и его железным нянькам… Этой секунды растерянности хватило бы, чтобы остаться там навсегда.

Майор Каверин, единственный, кто сегодня промахнулся впервые за карьеру, ещё не вернул себе лица. Лицо, серое, с остановившимися глазами, жило на две секунды в прошлом — там, где пуля с двадцати шагов уходит мимо цели. Но руки жили в настоящем. Руки служили этому этому командующему — и сработали сами: сгребли вице-адмирала с пола за ворот «ратника», как сгребают вещмешок, и зашвырнули назад, вглубь построения, за спины опешившей первой шеренги.

А сам Каверин шагнул на освободившееся место.

Суровцев влетел спиной в чужие наплечники; его подхватили, удержали, стиснули с боков. Из глубины строя, поверх плеч и стволов, он увидел всё, что произошло дальше, — и досмотрел до конца: отводить глаза от гибели своих людей он не позволял себе никогда.

Каверин встретил машину по всем правилам: уклон корпусом, ствол наперерез, упор в заднюю ногу. Правила писались для боя с человеком. Алекс прошёл сквозь них, как проходят сквозь нарисованную дверь: принял ствол ладонью, убрал с дороги вместе с человеком, шагнул внутрь стойки и коротко свернул майору голову. Шейные пластины «ратника», композит, державший осколки, сложились с сухим треском; то, что хрустнуло под ними, бронёй уже не было. Командир спецназа пал к ногам робота, не выпустив винтовки, и робот перешагнул через него, даже не взглянув.

Дальше началось то, чему Валериан Николаевич за всю свою службу не видел даже подобия.

Двести человек в тяжёлой броне, ветераны абордажей, в том числе его личная — лучшая штурмовая рота космофлота первого министра — и две машины, вошедшие в эту массу, как входит коса в высокую траву. Плотность, которая несколько минут назад проламывала эскалаторные баррикады, обернулась против самих штурмовиков: в такой тесноте не существовало ни секторов, ни дистанций, ни манёвра — ничего из того, из чего состоит бой. Машины дрались там, где гуще. Гущу они выбирали намеренно.

Они не отвечали на происходящее — они читали его на несколько ходов вперёд. Каждый удар был заготовкой: этот ломается вниз — значит, сосед шарахнется вправо — значит, через полтакта откроется третий; и третий открывался, и его уже ждали. Удар в колено — и падающего доворачивали точно под очередь его же товарища. Перехват чужой винтовки за цевьё — не отнимать, зачем отнимать, — дожать палец хозяина на спуске и повести ствол по короткой дуге: трое легли от очереди, которую формально выпустил их однополчанин. Кто-то догадался закрыться щитом — нимидийская сталь держала гранатомётные выстрелы. Машина спорить со сталью не стала: взялась за кромку и повернула щит вместе с хозяином, развернув его спину под соседние стволы. Бросок через бедро — и центнер брони летел в переборку, снося по пути двоих. Хват за наплечник — и захваченный уже разворачивался живым заслоном навстречу стрелку, который успел поймать машину в прицел; стрелок вскидывал ствол к подволоку, спасая своего, и этим открывался сам.

Одна из машин выстрелила единственный раз за весь бой — из перехваченной винтовки, от бедра, назад, не оборачиваясь, и гранатомётчик, попытавшийся поднять трубу над свалкой, сел на палубу с пробитым плечом. Труба откатилась. Больше её не поднимал никто.

— Рассыпаться! — ревел Суровцев в общий канал, выдираясь из рук, которые всё ещё держали его. — Освободить сектора! Внутрь свалки не стрелять!

Строй пытался. Честно пытался: задние пятились, освобождая пространство, фланги выгибались, нащупывая линию огня, кто-то из взводных собирал вокруг себя подобие каре. Машины не позволяли. Они смещались вместе с гущей, как водоворот смещается вместе с рекой, и между ними и любым стрелком в любую секунду оказывались свои. Кто-то не выдержал, дал очередь навскидку — и очередь нашла чужую спину в броне.

— Своих! Своих кладёшь! — сорванно закричали в канале.

Немолодой штурмовик рядом с Суровцевым — из тех, кто пережил не один абордаж и считал, что видел всё, держал эту кучу мала на прицеле и вполголоса, сам того не замечая, читал молитву вперемешку с руганью. Ни то ни другое не помогало: цели не было. Была рябь в глазах — и хруст.

Хуже всего был именно звук. Бой звучит выстрелами, командами, лязгом. Это звучало иначе: короткий сухой хруст, выдох, падение тяжёлого тела — и снова хруст, ритмичный, неторопливый, как работа в поле. Машины молчали. За них говорил результат.

Понимание пришло к вице-адмиралу Суровцеву на исходе первой минуты, и оно оказалось оскорбительнее всего, что он видел. Машины не побеждали. Победить двести стволов не могли даже они — да они не пытались, ни разу, ни на одном такте своей страшной работы. Ни одна не рвалась к нему, командующему. Ни одна не пробивалась к выходам. Они собирали свой урожай и смысл этой жатвы был не в убитых. Смысл был во времени. Каждая секунда этого хаоса была секундой, в которую штурмовики не преследовали двоих беглецов.

Он рванулся взглядом к дальнему концу коридора, туда, где уходил проход к рубке. Успел поймать: на повороте мелькнул парадный мундир, крохотный и аккуратный, рядом качнулся тёмный силуэт в «ратнике» — и оба скрылись за углом.

И тут же машины смерти вышли из боя.

Обе разом, в одно движение, не завершив начатого замаха, бой интересовал их ровно до этой секунды и ни мгновением дольше. Они уходили вдоль переборок скользящими смещениями, от которых прицелы опаздывали на полкорпуса; вслед хлестали очереди — теперь, на чистой дистанции, стрелять наконец стало можно, и очереди находили переборки, светильники, комингсы. Всё, кроме двух серых теней. У поворота тени на миг сложились в человеческие фигуры и сгинули в сторону рубки, вслед за теми, кого стерегли, как сгинули бы призраки, если бы призраки существовали.

Коридор остался стоять — и считать.

Суровцев считал сам, глазами, медленно, никому в эту минуту не доверяя. К тем, кого разорвали направленные гранаты, добавилось ещё около трёх десятков: убитые лежали неподвижно, тяжёло раненые ворочались под руками санитаров. Хронометр в углу забрала показывал, что от первого движения машин до последнего прошло чуть больше двух минут. Рота,