Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

На третьем повороте из-за кромки щитов ударили длинными очередями, на подавление, и Зимина опоздала уйти за угол на полшага. Удар пришёлся в бедро, выше колена, где тяжёлая пластина переходит в гибкое сочленение. Нога подломилась, мир на секунду сделался белым и звонким; она успела упереться прикладом в палубу и не упасть. «Ратник» перетянул бедро манжетой и принял на себя половину веса, аптечка впрыснула дозы кровеостанавливающего и обезболивающего, боль осталась, но с которой можно командовать.

— Командир ранен! — крикнул кто-то в канале.

— Командир лишь хромает, — поправила его, контр-адмирал Зимина. — Это разные вещи, боец. Работаем.

Она действительно хромала — и действительно командовала: назначала рубежи, меняла группы, считала патроны чужими докладами. Собственная жизнь в этом списке забот не числилась — не из геройства, а по той прозаической причине, что места в списке были заняты более важными строками.

Верхнюю строку занимал восьмилетний мальчик в рубке.

Пока нога отсчитывала шаги до четвёртого поворота, Настасья Николаевна думала о том, о чём запрещала себе думать с момента начала сражения. Виноватой была она одна, и без смягчающих. В тот час, когда план сражения умер и стало ясно, что дальше будет только хуже, ей следовало отправить государя с корабля — любым бортом, любой ценой, под любым предлогом. Если потребуется, даже силой. Он бы отказался, разумеется. В свои годы он безусловно понимает слово «бежать» лучше многих взрослых — то есть отказывается его понимать. Но она умела настаивать. Она настаивала на своём перед людьми, рядом с которыми восьмилетний император — лёгкая публика. Но, не настояла: понадеялась, что удержит ситуацию под контолем и вопрос отпадёт сам. Гордость — дорогая вещь, и счёт за неё приносят не тому, кто заказывал.

За четвёртым поворотом хорошие новости кончились окончательно.

— Командир, боковой коридор, — доложил головной. — Щиты. Идут на пересечение с нами.

Зимина не стала переспрашивать. Картина складывалась не очень. Позади шла шагом одна стена, сбоку срезала угол вторая, а впереди была рубка, которая не могла сменить позицию. Их не преследовали. Их сопровождали к месту.

Тогда Зимина подняла запястье.

На идентификационном браслете, рядом с личным кодом и группой крови, жило переговорное устройство, настроенное на транслятор рубки: связисты «Елизаветы» могли выбросить её голос в открытый эфир, на все частоты разом, без шифрования и без адреса. То, что она собиралась сказать, адреса и не предполагало.

Она медлила ровно один вдох. Просить о помощи в открытом эфире — значит расписаться перед обоими флотами в том, что ты больше не справляешься. Найдутся те, кто назовёт это слабостью, и она даже знала пофамильно, кто именно. Для себя Настасья Николаевна не попросила бы и глотка воды: проигравшему адмиралу положено уметь закончить жизнь на палубе своего флагмана, не беспокоя посторонних, — это входит в должность вместе с правом на золотые погоны с двуглавым орлом. Но должность была её, а мальчик — нет. Мальчик был чужой строкой в её ведомости — той единственной, ради которой можно было поступиться всеми остальными.

— Рубка, трансляцию, — приказала она в браслет. — Открытый эфир.

Щелчок. Шипение несущей. Поехали.

— Всем кораблям флота, кто меня слышит. Говорит контр-адмирал Зимина, линкор «Елизавета Первая». На борту государь император. Противник внутри корабля, ведём бой на подходах к мостику. Всем, кто способен двигаться, — идти к «Елизавете». Государь в опасности. Помогите.

Последнее слово она произнесла ровно, тем же голосом, каким объявляла курс. Оно всё равно обожгло горло — изнутри, там, куда не достают манжеты брони.

Эфир помолчал. Потом начал отвечать — и лучше бы молчал.

— «Елизавета», слышу вас, — голос сквозь треск, усталый, немолодой. — Двигаться не могу. Зажат с обоих бортов, магнитные арканы по трём осям, у бортов чужие челноки. Сами ждём абордажа. Прости… — голос запнулся и договорил по-уставному: — Простите, госпожа контр-адмирал. Не дойдём.

— Говорит «Рафаил»… — другой голос, моложе, с плохо спрятанной злостью. — Хода нет. Пробовали жечь захваты — не вышло, только обшивку себе вскрыли. Противник стягивает штурмовые группы к нашим шлюзам. Готовимся встречать.

— … реактор под прицелом в упор… — третий голос тонул в помехах и выныривал обрывками. — … при попытке дать тягу обещают вскрыть… госпожа контр-адмирал, мы…

Голос оборвался, и конец фразы остался при нём. Никто не сказал «не хотим». Все говорили «не можем», и по голосам капитанов и старпомов вымпелов её эскадры было слышно, что это «не можем» обходится им дороже любого «не хотим». Флот, который ещё час назад был строем, превратился в архипелаг полупогибших кораблей: каждый слышал соседей и ни один не мог до них дотянуться.

Зимина бессильно опустила запястье.

Вот теперь — всё. Слово «конец» она произнесла про себя по-служебному, без дрожи и без курсива, как отметку в журнале. Истерика — роскошь для тех, у кого в подчинении никого нет.

На развилке перед последним прямым участком она остановила колонну.

— Раненых и сопровождение — в рубку, — приказала она. — Вход забаррикадировать, оборона по схеме «цитадель». Старший — командир второго взвода. Двадцать человек — со мной.

— Госпожа контр-адмирал, — начал кто-то из офицеров, — ваше место при государе…

— Моё место — где я выиграю вам десять минут, — ответила на это Настасья Зимина. — Штыки. Стрелять в упор и один раз. Исполнять.

Дёмин оказался в этих двадцати первым — не по приказу, по факту: когда она обернулась, он уже стоял у угла и проверял магазин.

— Сержант, вы нужны второму взводу, — сказала Зимина.

— Второй взвод справится, госпожа контр-адмирал, — ответил Дёмин, усмехнувшись. — А здесь… узко. Я здесь полезнее.

Это была самая длинная его речь за весь день, и спорить с ней смысла не имело.

Двадцать человек против нескольких сотен — план несерьёзный, и все это понимали. У несерьёзных планов есть единственное достоинство: противник тоже считает их несерьёзными. Она расставила людей вдоль переборки бокового рукава, в мёртвой зоне за углом перекрёстка, и запретила даже дышать в эфир. Сигнал — её кулак.

Стена щитов вошла в перекрёсток тем же мерным шагом, не потрудившись даже выслать дозор в боковой рукав. Зачем дозор, если и так всё идёт по твоему плану. Контр-адмирал Зимина позволила первым рядам дойти противника до угла, дождалась, пока строй втянется в пересечение и разжала кулак.

Двадцать человек ударили буквально с трёх метров: залп в упор по сочленениям, следом штыки. Край строя смялся; ближние щитоносцы осели, не успев среагировать,