Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Государь, — сказал Суровцев и коротко наклонил голову. Поклон вышел сам: двадцать лет службы кланяются раньше, чем голова успевает спросить зачем.

— Валериан Николаевич, — мальчик кивнул в ответ, как кивают старому знакомому. — Поздравляю вас. Вы сегодня победили — честно и по всем правилам военного искусства. Мне рассказывали о вас как о лучшем флотоводце первого министра. Рассказчики, как выясняется, поскупились.

И он сделал два шага вперёд.

— Вы великодушны, ваше величество, — ответил Суровцев, усмехнувшись ровно настолько, насколько требовало приличие. — Особенно если учесть, во сколько мне обошлась ваша лестница.

— Лестница — это госпожа контр-адмирал, — серьёзно уточнил мальчик. — Я тут ни при чём. Я всего лишь сидел там, куда меня спрятали, и слушал, как взрослые заняты делом. Это скучнее, чем кажется.

Он сделал ещё шаг. Алексы сместились вместе с ним — на те же полметра, с точностью, от которой сводило скулы: так ходит не охрана, так ходят узлы одного механизма на общей раме.

Суровцев слушал вполуха, потому что параллельно решал задачу — последнюю задачу этой операции и, пожалуй, самую неприятную. Формулировалась она одним словом: кто.

Вариант первый — сам. Табельный пистолет всё ещё лежал в ладони; поднять, перенести прицел с женщины на ребёнка, сделать всего один выстрел. Быстро, надёжно, по-своему честно. И — навсегда. Валериан Николаевич не питал иллюзий насчёт того, как это работает. У покойного императора Константина Александровича, отца этого мальчика, был полковник собственной гвардии по имени Демид Зубов. Полковник многое умел и многого добился, но история сохранила о нём ровно одно: это он выстрелил. Кто получил от этого выгоду — стёрлось; осталась фамилия человека, спустившего курок. Зубова осудили все — и враги и союзники. С ним попросту перестали садиться за один стол — все, включая тех, кто заказывал музыку. Цареубийца — это не обвинение. Это профессия: единственная, пожизненная и без права выхода в отставку.

Вариант второй — общая атака. Скомандовать штурм, и в суматохе шальная пуля разберётся сама; шальные пули отзывчивы на просьбы. Но несколько сотен свидетелей — это несколько сотен рассказчиков, и в каждом пересказе слово «шальная» будет звучать всё насмешливее.

Оставался вариант третий, простой, как всё казарменное: приказ. Приказ размазывает вину тонким слоем: тот, кто приказал, не стрелял; тот, кто стрелял, исполнял. Юристы такое любят. История — меньше, но с историей он рассчитывал договориться позже, с позиции победителя. Победителям история идёт навстречу охотнее, чем корабли Зиминой.

— … и потому я хотел увидеть вас лично, — договорил тем временем мальчик. Оказывается, он всё это время что-то говорил — вежливое, круглое, годное к печати. И стал ещё на шаг ближе. — Проигрывать тоже надо уметь. Меня учили: если проиграл — посмотри победителю в лицо и запомни его. Это полезнее слёз.

— Вас хорошо учили, государь, — кивнул Валериан Суровцев.

— Меня учили лучшие, — согласился мальчик и улыбнулся опять — той же лёгкой, ясной улыбкой, от которой у вице-адмирала второй раз за пять минут дрогнул внутренний камертон.

Он коснулся взглядом Зиминой — проверить очевидную версию. Если выход мальчика — заготовка её штаба, на лице контр-адмирала будет ожидание. Ожидания там не было. Там был чистый, без примесей, ужас человека, который видит, как единственное, что он ещё защищал, само вышло под стволы. Значит, спектакль не её постановка. Значит, режиссёр стоял ближе — и был ростом по пояс взрослому.

Хватит, решил он. Время уходило, а разговор с каждой репликой всё меньше походил на капитуляцию и всё больше — на то, что кто-то тянет секунды. Кто и зачем тянет секунды на его корабле, он собирался выяснить потом, в спокойной обстановке.

— Каверин, — сказал Суровцев, не повышая голоса и не поворачивая головы. — Мальчишку.

Майор Каверин, командир штурмовой роты, служил с ним семь лет и понимал команды до того, как они кончались. Он не переспросил и не замешкался — спокойно, как на стрельбище, поднял винтовку.

— НЕТ! — Настасья Николаевна рванулась в руках державших так, что оба штурмовика присели. Крик у неё вышел не командирский, а женский, страшный, из тех криков, которые потом годами живут в чужих снах.

Выстрел прозвучал раньше, чем кончился крик.

Дальнейшее заняло три секунды, и каждой из них хватило бы на отдельный рапорт.

Первую секунду коридор простоял неподвижно — переваривая сам приказ. Стрелять в императора, пусть трижды нелегитимного, к такому не готовит ни один устав, и несколько сотен человек, только что бравших штурмом эскалаторы, разом почувствовали себя присутствующими при чём-то, о чём не рассказывают дома.

Вторая секунда вышла странной. Мальчик продолжал стоять.

Он стоял на том же месте, в том же мундире, с тем же ясным лицом — и улыбался. На лице не прибавилось ничего: дырки от пули, ни даже испуга. Если бы кто-нибудь мог растянуть эту секунду, как растягивают запись на разборе учений, он увидел бы следующее: в то мгновение, когда палец Каверина добирал свободный ход спуска, голова императора коротким, нечеловечески точным движением ушла на ладонь вбок; пуля прошла мимо виска и увязла в переборке; голова вернулась в исходное положение раньше, чем гильза коснулась палубы. Заметили это немногие — самые внимательные из стоявших сбоку. Осознать не успел никто.

Каверин медленно опустил винтовку и посмотрел на неё — впервые за семь лет службы он смотрел на собственное оружие с недоумением. С двадцати шагов он не промахивался никогда, ни по мишени, ни по человеку. Винтовка была ни при чём, и майор, единственный в коридоре, уже начинал это понимать. Понимание ничего ему не дало: на то, чтобы додумать мысль, требовалась четвёртая секунда, а четвёртой секунды в этом коридоре никому не раздавали.

Потому что была ещё третья секунда.

Оба кейса раскрылись одновременно — не щёлкнули замками, а распахнулись целиком, как раскрываются створки пусковой шахты. Алексы синхронно, одним резким выпадом, выбросили содержимое вперёд — и из каждого кейса веером ушло по десятку тёмных плоских дисков. Магнитные гранаты направленного действия не летят куда попало: каждая нашла свой «Ратник» и села на нагрудную пластину ближайшего штурмовика с коротким сытым щелчком — так садится на место последняя деталь сборки. Двадцать щелчков слились в один.

Суровцев понял, что это за звук, на полсекунды раньше остальных: пятнадцать лет выслуги приучают узнавать взведённый механизм в любом исполнении. Полсекунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать единственное, что в этой ситуации имело военный смысл, — упасть.

Двадцать направленных взрывов ударили