Пленница генерала-дракона - Виктория Виноградова

Его фраза заставляет утихомирить бурю. Я знаю, чего он добивается. Хочет, чтобы я поддался гневу и отдал девчонок ему на растерзание.

Не отвечаю. Подхожу ближе к дерзкой пигалице. Дракон внутри меня ухмыляется так широко, что чешутся клыки. Мало того, что она не пытается заискивать передо мной и умолять, так еще и условия ставит. В моем же городе.

— Ты плохо меня расслышала? — говорю спокойно, пальцами приподнимаю ее подбородок, внимательно разглядывая лицо. Жду, что опустит взгляд, как это обычно бывает. Но девушка продолжает смотреть прямо в глаза.

Кожа у нее теплая и удивительно мягкая. В голове всплывают картинки, как я бросаю светозарку на кровать. Разрываю одежды. Покрываю все ее тело поцелуями. Жадными. Горячими.

Треклятый дракон. Как же он не вовремя.

Мне приходится почти насильно заставить себя отпустить ее подбородок. Напоминаю себе о том, что в первую очередь я градоправитель и у меня нет права на личные эмоции.

— Здесь не Светозария, — продолжаю я. — Здесь ты не диктуешь условия. Либо помогаешь, либо умрешь.

— Думаешь, я испугаюсь смерти? У тебя есть выход: или ты отпускаешь пленных, оставив только меня, и я спасаю твой город. Или на твоих руках будет кровь и моих соотечественников, и твоих. Выбирай.

Каких усилий мне стоит сдержаться, чтобы не придушить нахалку. Она хоть понимает, с кем разговаривает? Да я одним движением могу спалить всех, кто был с ней в поезде! А саму ее подвергнуть таким мучительным пыткам, что она будет умолять позволить ей спасти Невьград. Я дал ей шанс. Сам подсказал проблему. Вытащил ее из-под ножа жреца. И вот она благодарность. Как всегда: стоит мне хоть на секунду проявить мягкость, как это тут же оборачивается против меня.

— Кровь на моих руках? — вкрадчиво произношу я, подходя так близко, что чувствую ее учащенное дыхание. — Да как ты смеешь угрожать мне гибелью моих подданных? Ты могла помочь не только себе, но и сотням тысяч людей. А вместо этого торгуешься чужими жизнями. Считаешь себя выше нас? Но мы хотя бы убиваем не из мести, а потому что у нас действительно нет другого выхода. Впрочем, чего ждать от светозарки? Для вас мы всегда были отбросами и преступниками, не достойными даже сочувствия.

Не знаю, к чему это все на нее выплеснул. Разбередила раны. Но все равно не стоило говорить ей этого, еще и на людях. Лишнее.

— Прости. Ты прав, — пленница произносит слова так тихо, что я не сразу улавливаю их смысл. — Я не хочу никого обрекать на смерть. Но и ты тогда пообещай не убивать нас. Ни меня, ни других девушек, ни стариков. Никого.

Ну вот опять. Она даже нормально просить не умеет. Снова требует. Да что это за девица такая?

Окажись на ее месте кто другой — слушать бы не стал. Но во мне теплится надежда, что раз она ученая, то сможет спасти мой город. И это вынуждает усмирять гнев.

— Я готов пощадить других девушек, — произношу фразу спокойно, хотя понимаю, чем мне это обернется. У жрецов будет еще больше поводов ненавидеть меня. — Но отныне все вы принадлежите моему городу. Так что о Светозарии забудьте.

Я в любом случае не собирался позволять жрецам отправлять на алтарь невинных девушек. Но эта светозарка… Своими высказываниями она чуть все не испортила. Уже предвкушаю наш разговор с Велезаром, и что он мне скажет.

— А старики? — не унимается пигалица. — Прикажи, чтобы их не отправляли в поле.

Да она издевается! Почему она не может просто закрыть рот и не нарываться на неприятности? До чего упрямая. Хочет разрушить систему, которая позволяет нам выживать веками.

И вновь заставляю себя говорить спокойно:

— Мы не сможем обеспечить стариков работой в городе. В поле их смерть хотя бы принесет пользу. Это лучше, чем гнить в нищете, прося милостыню. Дай им погибнуть достойно.

— Но это бесчеловечно! Эти люди всю жизнь трудились, а теперь вы хотите убить их только потому, что они уже слишком слабы?

Едва сдерживаю яростный рык. Что творит эта ненормальная? Неужели она не понимает, что балансирует на краю обрыва? Каждый ее протест — удар по моей репутации. Или она нарочно проверяет мое терпение? Смотрит, с чем я готов мириться ради спасения города?

Небеса, дайте сил не убить ее. Клянусь, еще одна такая выходка — и лично сверну ей шею!

— Не тебе говорить о человечности, — произношу сквозь зубы.

— Неужели ты спустишь чужеземке такую дерзость, повелитель? — голос Велезара полон яда.

Толпа за его спиной шумит, поддерживая жреца.

Дракон внутри меня взрывается и рвется наружу. Спалить всех этих фанатиков! Дотла. Он ненавидит, когда его тычут мордой в землю, как щенка. Когда загоняют в угол на глазах у всех.

Я шумно втягиваю воздух. Заставляю себя считать удары сердца.

Раз. Два. Три.

Лишь после этого произношу:

— Слушайте все!

Площадь затихает.

Делаю еще один вдох, взвешивая каждое слово. Я слишком хорошо знаю цену ярости. И к каким ошибкам она может привести. Мне нельзя открыто враждовать со жречеством. Они — служители Чернобога, нашего владыки.

— Мое решение: специалисты, кого выделил — в примостовье, девки — в подгород, вместе с остальными. Стариков — в поле. Ученую — во дворец. И учти, — поворачиваюсь к дерзкой пленнице: — у тебя есть ровно неделя. За это время не поймешь, как избавиться от жуков — лично отволоку и тебя, и твоих подружек на алтарь. Поняла?

Глава 10

Веселина

— Лиза, — выкрикиваю я, когда нас разводят в разные стороны. — Лиза!

Успеваю увидеть ее бледное, но упрямо улыбающееся лицо, прежде чем меня обступает стража.

— Увести во дворец, — бросает Горан, после чего поворачивается к молодому человеку в сером камзоле: — Проконтролируй заселение. Я позже зайду, проверю.

И уходит, даже не оглянувшись.

— Как прикажете, господин, — помощник торопливо кланяется ему вслед. Поворачивается ко мне, поправляя и без того ровно сидящий камзол. — Прошу за мной. Не отставайте и не отходите дальше, чем на пять шагов. У нас строгие правила на этот счет.

Мысленно усмехаюсь: интересно, а если я отойду на шесть шагов — что он предпримет? Но решаю, что не стоит испытывать судьбу. И так едва не нарвалась на неприятности. Не стоило так откровенно спорить с градоправителем, да еще и на глазах у всех. Папа всегда говорил, что у меня язык мысли опережает.

Пока мы идем к дворцу, я старательно запоминаю