Чайный дворец - Элизабет Херман

– Да. Может быть.

Так они и сидели вместе. Потом Лене встала и принесла воды. Они вдвоем омыли Ренше, надели на нее воскресную рубашку, сложили на груди платок и надели ей на голову потрепанный чепец. Постепенно стали собираться соседи – молча, с каменными лицами заполняли крошечную хижину своим присутствием и своей скорбью. Мужчины снимали шляпы, женщины тихо молились. Наконец вернулась и Зейтье, села в самый темный угол и никуда не смотрела.

Ближе к вечеру они услышали скрип телеги на песчаной дороге. Пришел Хиннерк – когда-то высокий, а теперь согбенный годами могильщик с мешками под глазами, похожими на жирных слизней. Лене всегда боялась его.

– Есть деньги на гроб? – были его первые слова, еще до того, как он снял шляпу.

Лене уже выкопала горшок с остатками денег и пересчитала все, что у них было.

– Нет, – ответила она твердо.

Того, что там было, едва хватит на оплату повитухи. Зейтье и Ханна сидели на полу перед кроватью, прижавшись друг к другу и боясь поднять глаза. Зейтье без остановки гладила холодную руку матери.

Хиннерк осмотрел закопченную лачугу. Его взгляд скользнул по столу с глубокими выемками, из которых они ели, потому что не было тарелок. По покосившимся табуретам. По веревкам, протянутым от стены к стене, на которых сушились два застиранных, покрытых пятнами полотенца. По лежащему в углу тюфяку, из которого вылезла солома, – там спал отец, потому что для него не оставалось места рядом с Ренше и ее большим животом. По пустому ведру для торфа, по котелку над очагом. По кувшину для молока, который за последние месяцы видел только торфяную воду. По черпаку, ложкам и нескольким ножам. По мешку для картофеля из вышитого льна – скромному приданому Ренше, висевшему на гвозде словно выпотрошенное животное, потому что картофеля в нем уже давно не было. И снова взгляд Хиннерка вернулся к столу, на котором стоял побитый маленький горшочек – с грошами для Грит. Он, должно быть, догадывался об этом, потому что недовольно и презрительно фыркнул.

– Отец где?

Лене изо всех сил старалась не заплакать. Она была старшей, ей нужно было взять ответственность.

– Отец остался там, в море, прошлой ночью.

– А лодка ваша? Тоже там? – спросил Хиннерк хриплым голосом.

Он что-то пробурчал себе под нос. Бросил короткий взгляд на покойную и снял шляпу. Потом распахнул полы своего поношенного плаща, уселся на табурет и задумчиво принялся ковыряться в зубах.

– Я спросил, лодка ваша тоже там?

Лене покачала головой.

– Застряла в ваттах у Лейбухта.

Хиннерк шумно втянул воздух.

– Посудина-то у вас маленькая совсем, – пробурчал он.

Лене почувствовала, как внутри все похолодело. Лодка была последним, что у них осталось, и Хиннерк решил воспользоваться их бедой. Внутри росло желание сопротивляться. Она не станет молчать, как ее родители.

– Нет, Хиннерк. Лодка хорошая, быстрая и в отличном состоянии, – твердо произнесла она. – Мы недавно ее купили, и отец всегда что-то ловил.

Могильщик покачал головой. Взял горшок и высыпал его содержимое в одну из выемок на столе. Голландские виты, две четвертинки гроша, штуверы. Две монеты по два полноценных гроша, половина аренсгульдена и даже пара старых крюмштиртов. Всего – хорошо если на талер набежит. Этого недостаточно. Ни для Грит, ни тем более для него. Хиннерк это понял, и Лене тоже.

– Ваш отец не рыбак. И с одной ногой в море? Что за безумие! Зачем, черт побери, он вышел в море этой ночью?

Лене крепко сжала губы. Что она могла сказать? Что отец хватался за любую соломинку? Что новость о кораблекрушении разлетелась по деревне как пожар? Все ринулись за добычей. Все были замешаны. Все знали, что маяк нарочно погасили. «Все, кроме отца», – с горечью подумала она. Если бы он остался дома, ничего бы не произошло.

– А потом еще и Ренше одну оставил. Она и так с ним натерпелась. Пошел в молодости на флот, а вернулся калекой. Есть нечего, работа с утра до ночи. Шестеро детей, трое умерли. Разве этого было мало? Седьмого захотелось?

Лене сжала левую руку в кулак, спрятав под юбкой. Где все они были раньше со своими «добрыми» советами? Хоть бы кто-нибудь пришел, чтобы предложить помощь! Она не могла ненавидеть неродившегося малыша, пусть даже тот забрал у нее мать. И чувствовала себя так, будто перед ней вдруг воздвигли стену – непреодолимую, без выхода, везде мрак и вопиющее отчаяние. Но она не имела права показывать это младшим сестрам… Еще недавно чувство ответственности придавало ей сил, однако теперь оно повисло на шее, как тяжелый жернов, тянущий вниз.

– Лучше бы он тогда не вернулся, – вздохнув, сказал Хиннерк.

Лене села на второй табурет и бездумно принялась двигать монеты по столу.

– Почему? – спросила она, и ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было разорваться.

– Разве ты не знаешь?

– Никто мне ничего не рассказывал.

– Вот как, – кивнул могильщик. – Твой отец был хорошим моряком. Устроился на флот к голландцам, неплохо зарабатывал. Потом Ренше на него глаз положила. Несколько лет все шло хорошо. А потом появился Сундер Маттес и попросил Генри взять с собой его сына. Мальчику было всего девять лет. Генри согласился.

Лене знала Маттеса. Мрачный человек, горький, как желчь. Она старалась его избегать. Вроде и привыкла, что в деревне их считают изгоями, но с Маттесом было иначе. Он ненавидел их семью.

– Что же произошло?

– Они попали в жуткий шторм. Мальчик утонул, а твой отец лишился ноги.

– Значит, это был несчастный случай? – с надеждой спросила Лене.

Хиннерк покачал головой.

– Твой отец так говорил. Но потом, несколько месяцев спустя, в Лер приехал матрос из Амстердама и рассказал, как все было на самом деле.

– Вот как? Значит, была и другая правда, – тихо произнесла Лене, чувствуя, как сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного.

– Ты умная девочка, Лене. У каждой истории две стороны. Матрос сказал, что Генри позволил мальчику утонуть, чтобы спасти свою шкуру.

– Что?!

– И тот матрос был не единственным, кто так говорил. Маттес пошел к дросту и стражникам. Твоего отца не повесили только потому, что он в конце концов признал свою вину. Он тебе не рассказывал?

Лене провела рукой по лицу.

– Нет, – наконец ответила она. – Мы из-за этого все потеряли?

Хиннерк пожал плечами.

– Одни говорили, что это Божья справедливость. А другие…

– Что?

– Другие шептались, что Маттес был влюблен в Ренше. Я это только слышал. – Хиннерк поднял свои большие