Чайный дворец - Элизабет Херман

руки. – Сплетни. Говорят, между ними что-то было. Маттес тогда был богат. У него были земли у ручья, и ходили слухи, что он каждый год закапывает горшочек с серебряными гульденами.

Старик провел рукой по губам.

– Ну, вот и все.

Он встал, сложил руки и тихо прочитал «Отче наш». Потом надел шляпу и повернулся к выходу.

– Лодка в обмен на гроб.

– Хиннерк! – Лене вскочила и побежала за ним. – Это все, что у нас осталось! Как я прокормлю Зейтье и Ханну? Буду руками ловить креветки и плести корзины? Они ведь еще дети!

– Достаточно взрослые, чтобы работать. Подумай хорошенько, но не затягивай. К вечеру Ренше нужно вынести. Ночью холодно, конечно, но она уже весь день лежит. Пастор приходил?

Лене покачала головой.

– Ты все еще можешь устроить бедняцкие похороны. Но лучше с цветами и отпеванием. А потом – крест из железа, у меня как раз есть один. Или камень с именем. Ренше заслужила это. Пусть хотя бы в смерти получит то, чего достойна, а не будет закопана в самом дальнем углу кладбища. Я оставлю телегу здесь, а ты пока подумай.

Он удалился широкими, размеренными шагами. Вдали Лене увидела Марту с ее четырьмя детьми, жену пекаря. Марта перешла на другую сторону, когда Хиннерк прошел мимо. Потом коротко кивнула Лене и свернула к своему дому.

Лене только сейчас заметила, как тихо было в деревне. Все казалось вымершим, и причина была не в трауре по Ренше. Те, кто остался, ждали возвращения мужчин. Стоял ледяной холод, но не он заставлял Лене дрожать. Ее тревожила мысль о том, что еще не все кончено и где-то там, на перекрестке, лежит окровавленный человек, который не даст уйти никому из них.

Она вернулась в дом, где царила тяжелая тишина. Зейтье подошла к ней, взглянув на железный котел на давно остывшем очаге.

– Я хочу есть, – прошептала девочка, опустив глаза, словно стыдилась своих слов.

Лене начала перебирать немногочисленные кувшины и горшки. Все, что она нашла, – это горсть чечевицы.

– Иди и посмотри, не выросла ли черемша. Или одуванчики, или руккола. Я сварю нам суп.

Того торфа, который дала Юле, хватит лишь на это. Лене набросила платок на голову и плечи. На улице по-прежнему завывал ветер, хотя буря уже утихла. Зейтье в своем старом, не раз заштопанном платье дрожала от холода.

– А ты куда?

– Пойду что-нибудь одолжу.

– У кого? Нам никто не даст.

Сердце Лене разрывалось на части. Она потянулась за материнским платком, собираясь набросить его на плечи сестры, но Зейтье испуганно отстранилась.

– Он мамин!

– Больше нет. Теперь он твой.

– Его отец подарил…

– Я знаю, – мягко сказала Лене, оборачивая платок вокруг хрупких плеч сестры. – Он не рассердится.

– Он вернется? – с сомнением спросила Зейтье.

– Остальные еще не вернулись. Возможно, он с ними.

Зейтье бросила тревожный взгляд в темный угол, где покоилась их мать.

– Что он скажет…

Малышка крепко обняла ее. Ханна увидела это, подбежала и тоже прильнула к старшей сестре. Лене почувствовала, как у нее затряслись колени. Голод, как будто дикое животное, терзал ее изнутри. Стало на миг дурно, но она быстро взяла себя в руки.

– Ханна, иди с Зейтье. Соберите травы. Я скоро вернусь.

Девочки кивнули и быстро выбежали на улицу. Лене закрыла дверь и направилась к ближайшему дому – дому пекаря. Но Марта не открывала. Лене отступила и заглянула в убогий сад.

– Марта? Открой!

Наконец щелкнул засов, и на пороге появилась жена пекаря. Она была ровесницей Ренше, но выглядела гораздо моложе – вероятно, благодаря хорошему хлебу, который они ели каждый день.

– Чего тебе?

Ее взгляд, скользнувший по оборванной фигурке, говорил сам за себя.

– Мы голодные.

– Что, дома ничего не осталось? Где Генри?

– Еще не вернулся.

– Ну так жди, пока вернется. Пусть сам заботится о своей семье.

Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. В других домах Лене ждало то же самое. Лишь кузнец дал ей несколько гнилых картофелин, а пастор Хинрихс протянул небольшой сверток, который выглядел многообещающе.

– Вот, дитя мое. Времена тяжелые. Ты понесла огромную утрату, и милость Господа будет с тобой. Я не откажу тебе в помощи. Но знаешь ли ты, что такое попрошайничество и разбой?

Лене потянулась за свертком, но пастор быстро убрал руку. Видимо, сначала она должна выслушать проповедь.

– Вернется ли твой отец?

– Не знаю.

– Он должен заботиться о своей семье, а не полагаться на милостыню.

– Он не полагается.

– Как будет похоронена Ренше?

Лене опустила взгляд.

– Как заслуживает. Со службой, псалмами и достойной могилой в хорошем гробу.

– И кто за это заплатит? Не вздумай лгать!

– Я.

Лене подняла голову. Их глаза встретились. Пастор, готовый уже произнести резкий ответ, вздохнул с явным неодобрением и протянул ей сверток.

– Ты побираешься, Лене. Я понимаю, времена трудные. Наводнения последних лет унесли последние колосья с полей, и милосердие сейчас не главная добродетель. Сегодня вечером я помолюсь за Ренше. Было бы хорошо, если бы вас заботила и духовная пища.

Она кивнула. Все ясно: больше от него помощи не будет.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

Не успела Лене дойти до калитки, как услышала: пастор с шумом захлопнул дверь за ее спиной. Она стояла на улице, чувствуя, как лицо горит от стыда.

«Ты побираешься».

Прямо на улице осторожно развернула сверток. Внутри оказался кусок черствого хлеба и колбаса с зеленоватым налетом. По крайней мере, ее можно сварить, это придаст супу хоть какой-то вкус.

Она уже собралась вернуться домой, когда издалека донесся металлический звук. Корабельный колокол. В тот же миг весь Хогстервард словно очнулся от глубокого сна, как если бы его разбудил пушечный выстрел. Все двери распахнулись. Женщины и дети выбежали на улицу, а за ними и те мужчины, кто не присоединился к ночной вылазке, потому что были слишком стары или слишком богаты. Например, пекарь, который зарабатывал достаточно, подмешивая в муку опилки. Или кузнец, боявшийся воды. И старый Йон, опирающийся на руку своей жены Эльзы, – когда-то он был зажиточным крестьянином. Ходили слухи, что в его саду закопан горшочек с золотом, и он был одним из немногих, кто еще не распродал свое имущество.

– Они возвращаются! – закричал один из сыновей кожевника.

Лене положила сверток в торбу и затянула ее покрепче. Сердце подскочило к горлу. Может, кто-то из тех, кто возвращался, спас Генри? «Это возможно», – нашептывал ей голос.

О Господи! Если у Тебя есть хоть капля милости, верни его!

Она бросилась бежать.

Картина возвращающейся флотилии Хогстерварда навсегда запечатлелась