Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Обоз свернул с главной улицы поселка и остановился перед высокими тесовыми воротами Зыкина. Ворота были затворены на два запора, во дворе отчаянно залились и забрякали цепями громадные псы. Долго никто не выходил, даже огня в окнах не было видно, и если бы не собачий лай, то дом казался бы необитаемым.

Петр Васильевич стучал кнутовищем в ворота, ворча себе под нос: «Оглохли там все, что ли, или уж с этих пор дрыхнуть завалились?» Но вот в глубине двора послышались шаги, и за калиткой старческий голос спросил: «Кто там ломится? Нету дома хозяина-то!»

Петр Васильевич по голосу узнал зыкинского работника.

– Открывай, дед Мокей, Елпановы это! С хлебом мы приехали… Морозище лютый, а ты пускать не хочешь!

В полуоткрытую калитку опасливо просунулась голова с длинной седой бородой, в рыжей собачьей шапке:

– Тише ты, труба иерихонская! Вижу, что Елпановы… Ох, не ко времени вы приехали… Ну да ладно, пойду хозяина звать!

Но Варсонофий Зыкин вышел во двор сам. К удивлению Елпанова, он даже не поздоровался, а, отстранив Мокея, сам открыл ворота и жестом показал – заезжайте, мол, во двор. Просторный двор едва уместил восемнадцать груженых саней. Дед Мокей закрыл ворота на засов и привязал к ним собак. Только тогда Зыкин поздоровался с Елпановыми и пригласил в дом.

В горнице было жарко натоплено, красивая молодайка, сноха Зыкина, собирала на стол.

Хозяин, коренастый, с длинной сивой бородой, с плутоватыми глазами, слыл самым богатым во всем кержацком конце тагильского заводского поселка. Ему уже за шестьдесят. Хлебной торговлей купец первой гильдии Варсонофий Зыкин занимался смолоду, имел свою пекарню, хотел уже строить пряничную и бубличную, но в округе стало неспокойно, и дело Зыкину пришлось приостановить.

За столом Зыкин вполголоса, будто боясь, что его услышат с улицы, сказал Елпанову:

– Беда, Петр Васильич, чернь на дыбы поднялась! Хорошо, что ваш обоз в дороге не перехватили, а то не миновать бы беды… Вот уж вторую неделю управителей на заводе нет: которые убегли, которых прогнали, а то и убили! Сам-то Акинфий Демидов в Питере сейчас, а тут без него работные людишки взбунтовались. Все, слышь-ко, какого-то нового царя Петра Федоровича ждут, слабину почуяли – совсем одурели. Если войска на усмиренье не пошлют, да, не дай бог, явится сюда этот самозванец Пугачев – ох и наделает он нам делов!

– Что еще за Пугачев?! – изумился Елпанов.

– Неужели не слыхал? – в свою очередь удивился Зыкин. – Так слушай: был я намеднись по торговым делам в Екатеринбурге… Пугачев Емельян, оказывается, – простой казачишка. Говорят, что он на Яике[96] сперва объявился, потом в казанской тюрьме сидел да убег. Вот будто бы он и выдал себя за Петра-то Федорыча!

В это время молодуха собрала на стол и стала в сторонке. Зыкин искоса взглянул на нее:

– А ты, Параня, ступай-ко на свою половину, негоже тебе мужицкие разговоры слушать!

В горницу тем временем зашел Иван с работниками.

– Ну что, Иван Петрович, все сделали так, как я велел, убрали хлеб в завозню? – мимоходом спросил Зыкин и, не дожидаясь ответа, повернулся к Елпанову. – Ведь не хотел я пока брать хлеб-то, Петр Васильич, только тебя уважил, на риск пошел… Время-то уж больно смутное… Голытьба поднялась, ровно осатанела! Неровен час, грабить начнут, да еще и жизни лишат… Вот чё я скажу, Петр Васильич: пока на улице морок да туман – отдыхайте у меня, а перед утром вам уехать надобно!

– Это что же – без обратного товару ехать?!

– Господи, сейчас не до выгоды, езжайте скорее – целее будете…

– А может, и прав ты, Варсонофий Егорыч, спасибо, что упредил!

Перед утром Елпановы тихонько собрались и выехали с зыкинского двора. Туман еще был густым, и они благополучно проехали до тракта. На передних санях с вожжами в руках, пряча лицо от холодного ветра в воротник собачьей шубы, сидел сам Елпанов-старший. Доехав до тракта, Елпанов свернул в сторону Екатеринбурга: «Не порожняком же мне из-за проклятой кутерьмы в заводе до самого дома гнать! Надо железного товару в Екатеринбурге прикупить!» – и весь обоз последовал за ним, лошади с пустыми санями шли машистой рысью.

Безлюдная дорога навевала мрачные мысли: «Да неужто и до наших краев эта смута докатится? Пока вроде тихо, а вот завтра что будет? Нет, что ни говори, не мог бы простой мужик, самозванец какой-то, так народ возмутить. Видно, в самом деле он царь, но какой бы царь на престол ни взошел, купечество и торговый люд истреблять не будет. Это он спервоначалу простонародью благ насулил, чтоб ему пособляли. А как Катерину свергнет да престол займет, то свое выведет. Без купечества ни царю, ни государству не обойтись. Торговый народ – корень всему государству, и любое государство без торговли ничто. А смута эта временная и скоро исчезнет, как дым».

В Екатеринбурге было относительно тихо, хотя и чувствовалась некоторая нервозность, торговые лавки работали, и Елпановы смогли купить нужный товар и поехали в обратный путь.

…Весна 1774 года в Зауралье была ранней и дружной. Но вместе с началом первых по-настоящему теплых мартовских дней пришли тревожные слухи, что Талицкую и Байкаловскую слободы заняли пугачевские мятежники под началом какого-то полковника Ивана Белобородова, близкого сподвижника Пугачева. Не встречая почти никакого сопротивления на своем пути, он захватывал деревню за деревней и вел войско мятежников к богатой Ирбитской слободе. Белобородов, по слухам, намеревался захватить потом и уездный город Туринск.

Губернатор Сибири Денис Иванович Чичерин этим был весьма обеспокоен: посланные из Петербурга правительственные войска под командованием генерал-майора Кара разбиты, командир бежал в Москву, а посланный на подмогу полк Михельсона воевал без особого успеха. Чичерин понимал, что время работает против него: скоро весна, половодье, проселочные дороги для правительственных войск станут непроезжими, и мятежники, воспользовавшись этим, могут дождаться окончания ледохода и приплыть на судах к самому Тобольску. На помощь населения рассчитывать нечего: бывшие ссыльные и каторжники сразу присоединятся к самозванцу, и тогда это будет грозная сила. Надо во что бы то ни стало не допускать их до больших судоходных рек, не дать добраться ни до Туринска, ни до Ирбитской слободы.

Восемнадцатого марта в слободе били в набат, был срочный сход. Все население слободы и близлежащих сел и деревень вооружилось кто чем мог: топорами, вилами, кольями; некоторые слободчане имели ружья.

Ирбитская слобода встала против царя-самозванца. Возглавили оборону слободской священник Василий Удинцев и писарь Иван Мартышев. Они призывали: «Укротить, схватить