Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Да чё, мужики, раньше смерти-то помирать?! Раз глупость сделали – ответ держать надо, а не распускать нюни!

Прошло несколько томительных дней, и, наконец, судья огласил приговор.

Старосту деревни Прядеиной Спицина Ермолая Ильича и его сына Гаврилу Ермолаевича, 65 и 40 лет, уроженцев деревни Прядеиной, объявить виновными в пособничестве мятежу Емельяна Пугачева и сослать в каторжные работы сроком на десять лет.

Братьев Палицыных, Данилу и Осипа Ивановичей, 42 и 37 лет, виновных в разрушении мостов через реку Киргу, сослать в каторжные работы сроком на десять лет.

Кряжева Афанасия, Глазачева Сергея и еще 21 человека крестьян из деревни Прядеиной, добровольно уходивших с подручным самозванца Белобородовым, сослать в каторжные работы сроком на пять лет.

Остальных подсудимых из деревни Прядеиной подвергнуть телесному наказанию и отпустить по домам. Братьев Плюхиных, Никанора и Павла, 32 и 26 лет, Елпанова Петра Васильевича 54 лет за укрывательство мятежников проучить кнутом – пятьдесят ударов каждому.

Петр Елпанов был готов перенести любую физическую боль, но мысль о том, что выпорют его, Елпанова Петра Васильевича, без пяти минут купца первой гильдии, была невыносимой. Он представил, как будут указывать на него пальцем деревенские старухи и шамкать беззубыми ртами: «Глядите – это ведь Елпанов! Его пороли кнутом у пожарницы!»

Лицо его словно окаменело и ни один мускул не дрогнул на нем, когда повели его из пожарницы на казнь. Он с детства привык к преодолению трудностей, когда через боль и страданья, невзирая на холод или зной, выполняешь тяжелейшую крестьянскую работу. Бывало, он не замечал, увлекшись работой в кузнице, как горячая окалина, вылетевшая из-под молота от добела раскаленного куска железа, прожигала рубаху и впивалась в кожу.

Елпанов спокойно оглядел место казни, стараясь не замечать стоявших в отдалении зевак, которые с интересом наблюдали за происходящим. Снял рубаху и лег на скамью. Первые удары кнутом обожгли его, как та раскаленная окалина, потом адским огнем запылала вся спина, но Елпанов не издавал ни стона, только со лба его стекали крупные капли пота. Волосы слиплись. В конце концов стало невыносимо терпеть, и Петр, стиснув зубы, так заскрежетал ими, что они стали крошиться; язык распух, и казалось, что уже не умещается во рту; пить хотелось страшно. Елпанов чувствовал, как кровь струйками стекает со спины, подтекая по бокам под живот. В голове гулким эхом раздавался звук бьющегося сердца, перед глазами мелькали разноцветные круги, но Елпанов не проронил ни звука. Каждый удар кнутом отдавался страшной болью во всем теле, казалось, что палачи вбивают в спину раскаленные гвозди. Но вот, наконец, экзекуция кончилась, кнутобойцы остановились и, беззлобно переругиваясь между собой, отвязали Елпанова от лавки. Петр попытался встать, но безуспешно – тело его не слушалось. Чьи-то сострадательные руки подняли его, бережно посадили. Он прошептал пересохшими губами: «Пи-и-ть». Ему поднесли в глиняной кружке холодной воды.

– Браток, на, попей да умойся, – участливо сказал какой-то белоголовый старик.

– Спасибо, дед, – поблагодарил старика Елпанов.

– Обожди, паря, кровь остановить надо, а то много выйдет, ослабнешь. – Старик перекрестил израненную спину Петра, что-то пошептал, и кровь остановилась. – Конотоп[100] привязывай, подорожник да мать-мачеху, крепкой ты, паря, поджарый, жилистый, скоро поправишься, только отдохни малость, вон под сараем в холодке, а я тебе еще травку приложу к спине-то да чистыми тряпками перевяжу.

– Не надо, дед! Я домой поеду, вон моя лошадь пасется.

– Да ты никак верхом хочешь ехать, один? – удивленно спросил старик.

– Да, дед, мне домой нужно.

– Ну и дела! Впервые такого вижу. А если у тебя, мил друг, дорогой от тряски кровь отворится, тогда что?

– Да ничего у меня не отворится! – попытался отвязаться от настырного деда Елпанов.

– Ты подумай, какой храбрец выискался. Других-то пластом на телегах увозят, а этот хочет верхом один ехать.

– На, дед, тебе за услугу, – Петр протянул старику пятак.

– Спасибо, друг! Только ты не храбрился бы шибко-то. Пойдем ко мне, полежи у меня, отдохни малость, чаю попей. Я вот тут рядом с пожарницей живу. У меня и бабка тоже пользует от всех болезней и ходит роды принимает. Ее даже по другим деревням возят. Ну и я кое-что тоже кумекаю.

– Нет, дед, поеду я домой, мне надо!

– Ну, как знашь, дело твое! Не маленький, до седых волос дожил.

Петр Васильевич искривился от боли, когда натягивал рубаху на израненную спину. «Прав был старик-то, надо было к ранам подорожника приложить да перевязать, а то рубаха-то потная», – запоздало подумал Петр. С трудом подошел к коню, смиренный доселе Остап недоверчиво обнюхал хозяина и зафыркал. «Да не дури ты! Не узнал, что ль?» – Петр взял его за повод, каждый шаг отдавался болью.

Наискосок от пожарницы был кабак с распахнутыми настежь дверями. Впервые за пятьдесят четыре года жизни переступал Петр Васильевич порог такого заведения.

За столиком сидели четыре мужика, лохматые, грязные, полупьяные, и о чем-то оживленно беседовали, одежда у них была пропитана кирпичной пылью и известью. Видимо, мастеровые-каменщики пропивали тяжким трудом заработанные гроши. У стойки канючили два босых оборванных старика. Просили, кланяясь чуть не до земли, почти валяясь в ногах, по косушке водки. Целовальник[101], выведенный из терпения назойливыми пьяницами, вышвырнул попрошаек, как котят, за порог и плотно запер дверь: «Надоели! Каждый день в долг просят, а когда рассчитываться будут, на том свете горячими угольками? Нет отбою от этой наглой шантрапы!»

Продавец, довольно потирая руки, вопросительно посмотрел на Елпанова:

– Чего изволите?

– Шкалик водки… Да в стакан налей! – распорядился Елпанов, бросив на стойку деньги.

– Не угодно ль огурчика соленого, добрый человек?

– Давай и огурчика…

Елпанов одним духом выпил водку, закусил огурцом, повернулся и вышел на улицу. Целовальник, разинув рот и оторопело выкатив глаза, смотрел на его спину: льняная белая в синюю полоску рубаха во многих местах промокла от крови…

Но Петр Васильевич ничего не замечал: горела изодранная кнутом спина, а нутро жгло огнем от выпитой водки. Елпанов подтянул у коня подпругу и, превозмогая страшную боль, сел в седло. Неспешно доехав до белослудских полевских ворот, хотел наклониться и с седла открыть их, но нестерпимая боль пронзила все тело. Пришлось слезать и отворять ворота. «О господи! Что же мне делать? Как же я доеду до дома?» – как в бреду думал Елпанов. Собирая всю свою волю, шаг за шагом преодолевая версту за верстой, пробивался Елпанов к дому. Ехать быстро он не мог, из-за тряски раны открывались