Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

У Ермолаевой-то бани Кирга неглубока, брод там есть; перенес Андрей кошель на ту сторону. Мы за это время простились с Марьяной-голубушкой, потом спустились оба они к реке под обрыв, подхватил он ее, ровно перышко, перенес на руках, посадил к себе в седло и ускакали оне…

А я еще постояла на берегу, поплакала, потом для виду на игрища пошла. Девки спрашивают: «Куда ты свою подружку девала?» – «Чё-то у нее голова заболела, – отвечаю, – вот я ее домой и отвела…»

Прости уж меня, тетя Елена, что я не желаючи пособницей ее убега сделалась!

Елена Александровна остолбенела на месте, земля словно уходила у нее из-под ног… Как теперь сказать об этом мужу?! О господи! Не миновать скандала…

А Анюта – тоже как на иголках:

– Ой, как боюсь я, тетя Елена, дяди-то Петра! Как узнает он, што мне будет?!

– Да тебе-то што, Аннушка, ни в чем ты не виновата. Если уж задумала она, так и без тебя бы убежала…

И Елена Александровна в тревоге пошла домой. Стала процеживать молоко, и тут уж дала полную волю слезам: на душе было так тяжело, словно она похоронила свою единственную дочь…

Да и сама она бы ушла куда глаза глядят, так ей опротивело все в этом богатом, но постылом доме, где с утра до ночи все гнут да гнут спину… Да и сын Петра Васильевича, Иван, характером весь в отца. И уж об отцовском капитале всерьез подумывает…

Когда Иван с женой подслушали разговор отца с матерью и узнали, что Марианны нет дома, Иван смекнул, в чем дело, и в душе обрадовался: если Марьяна ушла взамуж убегом, то как пить дать, отец рассердится и откажет ей с приданым, и он, Иван, станет единственным наследником отцова богатства. Дождавшись, когда Петр Васильевич и Елена Александровна ушли из дома, он поскорее велел жене собрать завтрак. Евгения язвительно бросила:

– Уж подождал бы ты, Ваня, тятеньку-то! Хотя долго ждать придется: ведь не возвернется Марьяна домой, дак искать надо будет!

– Нет уж, – отрезал Иван, – пусть они сами ищут, а я поеду на заимку – пары пахать! Сенокос скоро, а у нас паров пахать еще эвон сколько! Некогда мне беглых девок ловить… Уж давно она не маленька, двадцать три скоро будет… А ты помалкивай, не встревай в это дело – без тебя разберутся! Она убежала, ей и ответ держать, а мы тут ни при чем!

Вдоволь наплакавшись, Елена Александровна немного успокоилась и пошла в дом. Евгения садила в печь хлеб, ехидно поглядывая на свекровь, но ничего не спрашивала. «Так вам и надо, пусть треплют по деревне, что у Елпановых дочка из дому сбежала… Вот позорище-то будет на всю округу! Молодец Марьяха, что убежала, а то уж совсем папаша затиранил всех каторжной работой. Да еще жениха дочери откопал – плешивого старого черта! Все кожилится[103], чтобы все только по его нраву было, чтоб каждый под его дудку плясал, а он только деньги в сундук себе загребал!»

Евгения выглянула в окно кухни: свекор зашел в ограду и тяжелой походкой направился к крыльцу. «Ид-е-ет, черт горбоносый, опять, поди, придираться будет!»

Петр Васильевич вошел в избу, мало нагнувшись в низком притворе, задел картузом за притолоку, рассердился и с порога начал:

– Ну, явилась беглянка-то?

Елена Александровна, бледная, с заплаканными глазами, виновато отвела взгляд:

– Нет, не явилась покуда…

– Да она прятаться надумала, что ли?! Али со вчерашними сватами сбежала?

– Может, и с ними, – неуверенно ответила Елена Александровна. – Ты бы, отец, успокоился… Чё уж теперь поделаешь, видно, любит она Андрея-то!

– Вот я покажу ей любовь! И тому, кто чужих невест сманивать горазд, достанется! Не могло, мать, такого быть, чтобы она своею волею поехала, не могла она, такая тихоня и смиренница, меня ослушаться! Нет! Нет!.. Едем сейчас же отбирать Марьяну… Привезу и затворю в малухе на замок!

Елена Александровна упала головой на кровать и заплакала навзрыд. Евгения как ни в чем не бывало гремела в кухне чугунами да ухватами… Петр Васильевич ринулся в кухню:

– А Иван твой где?

– На заимке, пахать уехал давно уж…

Петр побежал было к выходу, но, видно, передумал и вернулся.

– Мать, дай мне чистую рубаху и праздничный кафтан!

Елена Александровна достала все нужное и опять легла, сотрясаясь от рыданий.

Наскоро одевшись, Петр Васильевич запряг лошадь в легкие дрожки. По деревне он ехал, словно крадучись, почти шагом, чтобы меньше обращать на себя внимания, и зло глядя на окна домов.

«Ишь ведь, неработь[104]! Сразу по три да четыре рожи в окна уставились… Вот узнают про Марьяну-то, дак начнут зубы скалить… Ну, погоди ты у меня, родима дочь! Ужо я тебе покажу, как из родительского дома убегать… Новые сыромятные вожжи все об тебя исхлещу! Исхлещу и в малуху запру до самого Покрова, а там за Зыкина Дмитрия взамуж отдам… Я тебе покажу, как против отцовой воли идти!»

Выехав за деревню, он нещадно погонял Гнедка, дрожки трясло на ухабах.

«Как же в других-то семьях по десять детей, а родители справляются? У меня двое, да и то неслухи. Ванюха тоже хорош, огрызаться стал, отвечать. Ну, вот взять хотя бы седня, к чему было угонять из дому так спешно? В другие дни еле выпроводишь, сколь время копается, как жук в навозе, а седня дома нужен, дак нет же…» – думал раздосадованный Елпанов.

На большом ухабе дрожки резко подпрыгнули. Елпанов чуть не вылетел из коробка. Вылез, осмотрел ходок. Так и есть – слетело колесо. Выпала втулка. Где же ее теперь найдешь? Сколь раз хотел засыпать этот нырок! Петр снял кафтан, засучил рукава новой рубашки и, окуная руки по локоть в жидкую грязь, стал искать втулку. Вот она, окаянная! Петр поставил колесо, подстегнул Гнедка и продолжил свой путь.

На заимке никого из мужиков не оказалось, только работница Устинья, жена Лазарева, ткала холсты. Ее дочка, Дуняшка, собиралась погнать на речку Осиновку гусей.

Устинья встала из-за кросен, поклонилась:

– Доброго здоровья, Петр Васильевич! Мужики-то у Кривого логу нынче большое поле пашут, я сейчас Дуняшку за ними пошлю, а вы пообедайте пока…

– Нет, я сам к ним поеду, а поесть, пожалуй, собери, да поскорей только!

Ивана с работниками Елпанов нашел там, где и говорила Устинья, – на поле возле Кривого лога. Иван, в пестрядинной рубахе без пояса, в холщевых штанах и в броднях из сыромятины широкими шагами ходил по