Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– А у нас к венцу-то ей уже вся справа припасена, – примиряющим тоном ввернул Соколов-старший, – не хуже других оденем и свадьбу справим! Милости просим, Петр Васильич, в воскресенье в Белослудское: их в церкви после обедни и обвенчают!

– Спасибо, Илья Ефимович, что ты меня на свадьбу пригласил! – потихоньку отходя от гнева, буркнул Елпанов. – Ну а после свадьбы-то что они делать станут, как жить-то? Ведь у их – ни коня, ни возу…

– Ну, жить, как все живут, – робить да помаленьку обзаводиться чем нужно! Нам в купечество не выходить, а с голоду небось не помрем…

Елпанову показалось, что Соколов вроде бы смеется над ним… Он поспешно натянул картуз и, не простившись, пошел на улицу. Хозяин вышел следом за ним.

– Будет серчать-то, Петр Васильевич! Приезжай на свадьбу! Мало ли чё в жизни случается… Не первая дочка твоя и не последняя убегом взамуж ушла, дак чё уж теперь – век злиться, што ли? Надо же их благословить к венцу-то…

Елпанов взял в руки вожжи:

– Я ее вот этими вожжами благословил бы!

Разбирая вожжи и поправляя картуз, он проговорил напоследок:

– К себе нас не ждите… Прямо в Белослудское подъедем, аккурат к венчанию!

«Выходит, прав оказался Иван-то, нечего было ездить к Соколовым! И дочь домой не воротил, и день впустую потерял… Видать, не судьба выйти в купечество Петру Елпанову, – уныло думал он по дороге. – И с сыном раздор, по-своему ему, вишь, жить захотелось! Того и гляди отставит от всех дел и капитал в свои руки возьмет… О дочери и говорить нечего – вместо пышной свадьбы одно позорище да деревенские пересуды. Жизнь, получается, и вовсе трещину дала…»

Как в плохую погоду или к ненастью стелется-расстилается дым по земле, так и по деревне Прядеиной пополз ядовитый, словно гарь, слушок. Люди судачили: «У Елпановых дочь из дома сбежала. Елпанов ездил искать. Воротился ни с чем. Теперь злой, как цепная собака». Слушок, неизвестно откуда взявшийся, заполз вечером в пожарницу. И была новая пища для разговоров. Только говорили в деревне по-разному. Одни утверждали, что Марьяна сбежала в слободу, другие уверяли, что она в Кирге у тетки Настасьи. Третьи утверждали, что Марьяна ушла замуж убегом в Юрмич. Вот тебе и тихоня девка! Не стерпела, знать, елпановского ига. Ведь она у них жила, как работница. Теперь она отцу-то в немилость попала, какое уж тут приданое, последнюю юбчонку отберет…

Марьянина свадьба

Елпановской усадьбе, казалось, не было ни конца ни края. За рекой больше никто не селился, было некуда. Елпанов застроил весь берег своими мельницами, складами, навесами для зерна и лошадей, сараями, караулкой и избой для приезжающих из других деревень помольщиков. Дальше шли кузница и мастерская, а еще дальше строились сараи для сушки кирпича-сырца и печи для его обжига.

Строить елпановский кирпичный завод нанимались местные мужики в свободное время между покосом и жнитвом. В неурожайные, голодные годы люди рады были работать за один хлеб.

…Ночи напролет Елена Александровна обливала слезами подушку. Просила мужа простить дочь, отдать приданое и помириться со сватами.

– По гроб жизни не прощу ей этой дерзости, ненавижу их, – сжимая кулаки, отвечал Петр.

– Да за что же, помилуй бог, ты их возненавидел?

– Враги они мне теперь смертные на всю жизнь!

– Отец, прошу тебя, забудь обиду на дочь, поедем в Белослудскую к венчанью, благословим ее на брак, и домой. Подумай ты сам, креста на тебе нет, что ли, как же она пойдет без родительского благословения!

– Замолчи, дура! Потатчица!

– Не хочешь? Я пойду одна! Не стыдно тебе будет?! – закричала жена, не выдержав обвинений мужа. – Ты послушай, люди-то что про тебя говорят. В кого ты превратился со своей жадностью? Правильно, что хоть Марьянка отвоевала свое счастье! Ты сам женился на мне только из-за денег. Я не слышала от тебя ни одного доброго слова. Не хочу больше терпеть! Поеду в Екатеринбург к брату, не стану тут жить! Оставайся и подавись своим богатством! Все можно было по-доброму сделать, уперся, как бык. Люди на нас из-за тебя пальцем указывают. Вечно поперек живешь. Тебя в деревне никто не любит…

– А мне и не нужна их любовь! Не любите?! Пожалуйста! А жрать нечего будет, тогда полюбят. Ишь нашлась благодетельница! Никакого покою дома нет. Завтра на заимке ночевать буду!

– Вот и хорошо, давно бы так! Переселяйся на свою заимку и живи там! Всю скотину туда погоняй, надоело мне всю жизнь в работницах быть. Сейчас вся работа по хозяйству на мне. А што мне твои деньги! Где они? Как вышла за тебя, копейки не видела!

– Да не кричи ты! Евгеньюшка с Иванком услышат.

– Пусть слышат, пусть знают правду! Сама им расскажу.

Елпанов остолбенел: он и не предполагал, что его смиренница-жена может дать такой отпор.

Хотя на дворе была глухая ночь, он спешно оделся и вышел во двор. Через четверть часа он выехал на заимку. Гулявшие в деревне девки и парни видели, как он погнал к полевским воротам. Парни сгалушничали ему вслед: «Елпанову и ночь не спится, погнал искать свою Маремьяну!»

Весь день у Елены было тяжело на сердце, она уже глубоко раскаивалась, что нагрубила мужу. Думы одна хуже другой не покидали ее. Что же ей делать? Муж хоть и упрям, но надо было идти другим путем, умолять, упрашивать слезно, но она и так умоляла, упрашивала и плакала. Как теперь поправлять дело? Если отец не даст благословение, вся свадьба будет испорчена…

Петр вечером с заимки приехал рано и, превозмогая себя, буркнул жене:

– Собирай, мать, для Марьяны в сундук платья, полотенца да скатерти-половики – утром в Юрмич отвезем.

И сразу словно камень свалился с сердца Елены Александровны. Как молоденькая, мигом упорхнула она в горницу. Когда вошел Елпанов, она накладывала уже второй сундук…

– Будет тебе накладывать-то, и одного сундука ей хватит!

– Да кому же это все останется, Евгенье, што ли? Ведь Марьянино приданое-то, сама она и ткала, Евгенья-то, сам знаешь, не больно-то прядет, а ткать и совсем не может!

– Ну бог с тобой, и другой накладывай! Штоб только ее одно приданое, а то вить ты горазда и свои все станушки[107] ей отдать!

Павел Васильевич снял с божницы икону и протянул жене:

– На, заверни в чистую скатерку да положи куда-нибудь поближе.

– А ты… – Он обернулся к вошедшему Ивану. – Один тут распоряжайся! В