Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Но теперь, когда жена умерла, ему не настало душевного успокоения, а наоборот, в сердце прокрадывалась смутная тревога. Он жалел жену, и когда прощался с ней последний в жизни раз, крупная, как горошина, слеза сползла по щеке и затерялась в густой черной бороде.

Евгения Прохоровна занемогла с самого Великого поста, стала жаловаться на правый бок. Ее лечили местные знахарки. Составляли из трав разные составы, но они не помогали. Евгения просилась в Ирбит к настоящему доктору, Иван Петрович пообещал свозить ее после сева. Но за неделю до Троицы Евгении стало значительно хуже, она слегла совсем и уже больше не встала. Везти ее в Ирбит по худой тряской дороге было невозможно. Привозили лекарей из других деревень, но улучшения не наступало. Какая-то беспощадная нутряная болезнь с каждым днем подтачивала силы.

Лето выдалось жарким, с душными безветренными ночами. Дожди шли редко. Стояла жара, была засуха. Евгения лежала в горнице. Окна держали плотно закрытыми, чтобы не было сквозняков. Комнату наполнял густой горьковатый запах лекарств и тяжелобольного человека.

Елена Александровна совсем сбилась с ног со всей работой одна. Пришлось нанять работницу, безродную пятидесятилетнюю Филимоновну, которая стала помогать по хозяйству за одежду и хлеб.

В Успенье, когда уже основная работа на полях была сделана, Елена поехала в Киргу. По пути заехала к своей золовке Настасье Васильевне.

Платон с Настасьей жили теперь значительно лучше. В доме чувствовался достаток. По счастью, в это же время в гости к отцу приехал старший сын, который работал доктором в Екатеринбургской больнице. Яков Платонович очень понравился Елене – вежливый и интеллигентный человек. Когда Елена рассказала, что ее сноха вот уже полгода как лежит больна, Яков Платонович решил ехать посмотреть больную.

К вечеру следующего дня Яков Платонович с теткой Еленой прибыли в Прядеину. Не мешкая ни минуты, Яков Платонович прошел в горницу, чтобы осмотреть больную. Притворил за собой дверь, велел немедленно открыть окно, затем достал из своего докторского чемоданчика необходимые инструменты. Евгения уже не могла сама ни сесть, ни подняться и несказанно обрадовалась приезду врача.

Когда Яков Платонович вышел из горницы от больной, Елена Александровна спросила племянника:

– Ну как, по-вашему, Яков Платонович, поди, лучше ее в Ирбит в больницу везти?

– Нет, теперь уже никакая больница ее не спасет и ни один врач не вылечит. Надо было сразу везти ее лечить в больнице, а теперь у нее тяжелое и серьезное заболевание печени. Болезнь крайне запущена, видимо, она болела уже давно.

После обеда Яков Платонович засобирался в Киргу.

– Да куда же вы на ночь-то глядя? Яков Платонович, пожалуйста, останьтесь, ночуйте!

– Нет! Спасибо, тетя! Поеду, ничего мне не сделается. Места тут неопасные, никто не тронет, не беспокойтесь. У меня всякое бывает, что и ночи другой раз не сплю. Такая уж работа, ничего не поделаешь. Завтра в Екатеринбург выезжаем. Жена-то у меня тоже при больнице работает.

Когда поздно вечером трое Елпановых приехали с поля, Елена рассказала мужикам, что был доктор, Яков Платонович.

Выслушав мать, Иван нехотя ответил:

– Экие нежности телячьи! Да что может знать этот Яшка, чистоплюй этакий!

– Мы люди простые, на все воля божья, все мы под богом ходим, и кому сколь положено прожить, тот столь и проживет, – добавил Петр и, отрыгнув, стал креститься. – Мне вот, слава богу, седьмой десяток доходит, а ни у каких докторов не бывал. Ни к чему они нам, простым людям.

Только один Анфиноген, как видимо, опечалился больше всех, у него сразу не пошла на ум еда и кусок застрял в горле. Подперев кулаком подбородок, он склонил свою светло-русую голову, и слезы закапали на столешницу из его глаз.

Отец гневно взглянул на него:

– А ты что расхлюпился, молодец, как красна девица! Будет причитать-то! Семнадцатый год орясине, а ума вот ни на столь.

Анфиноген поспешно вышел из-за стола и пошел на улицу.

– За что парня обидел? – вмешалась мать.

– Не парень он! А черт знает что! Мозгляк какой-то, вечно всех ему жалко! Маленький был – всех кошек, собак и воробьев жалел, выл волком в три ручья. А теперь ведь уж большой нюни-то распускать. Блаженный какой-то!

– Сердце у него доброе, мать жалеет, вот и все, и никакой он не блаженный, – в сердцах сказала Елена Александровна сыну и поспешно стала убирать со стола посуду.

Последние месяцы доживала на свете Евгения Прохоровна. Свекровь, зная близкий ее конец, ухаживала за ней и успокаивала как могла. При помощи Филимоновны поднимала и мыла Евгению, и слезы лились из ее глаз. Больная была капризной и всегда просила поесть то, чего не было в доме. Елена с Филимоновной сбивались с ног, доставая требуемое снохой блюдо. Но когда приносили, она даже и не глядела на него – не то что есть. И неизменно требовала что-нибудь другое. Иван Петрович последнее время совсем не стал заходить в горницу, зато Анфиноген часами просиживал у изголовья матери и иногда спрашивал:

– Мама, где у тебя болит-то?

– Сперва вот тут, в правом боку болело, а теперь уж и не знаю где, везде и все внутри болит.

– Может, травы какой тебе нарвать? Попила бы, вдруг полегчает?

– Ой, сынок! Все уж я перепила, нет толку. Видно, смерть моя подходит.

– Ну чего ты, мама, говоришь! Не надо так…

В это время двери в горницу отворялись, просовывалась голова деда:

– А, вот ты где? Фенко, чего расселся, коней в ночное веди! Столько еще работы, а он, варнак, сидит, ему никакой заботы!

– Ну ладно, мама, я пойду?

– Иди, сынок, раз дед зовет. Спасибо, что зашел, а то шибко тоскливо лежать целые дни, скорей бы уж… – И мать бросала на сына полный тоски и печали взгляд…

Вдовушка Серафима

С тех пор как от болезни печени умерла жена Евгения Прохоровна, миновал уже год, а Иван Елпанов все еще оставался вдовцом. Жениться во второй раз он не спешил: как-никак было ему не девятнадцать лет, а тридцать восемь, и он давно привык все решать трезво и с расчетом. А Елена Александровна стала сильно прихварывать – маялась спиной, болели и ноги. Работница не могла справиться с работой по дому, пришлось нанимать вторую, но все равно в доме не было прежнего порядка.

Иван понимал: дому нужна хозяйка молодая, работящая и расторопная. Мать стара и больна, ей под семьдесят, уж изробилась за эти-то годы, – надо и ей хоть немного покою дать. На чужих пришлых работниц надежда невелика: еще