Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

«К чему женился Иван на этой толстозадой колоде? Зачем было брать заводскую, да еще и кержацкого роду? Заводские – они хитрые, с ними и торговлю вести надо с умом да ухо востро держать, а не то что родниться… Варсонофий Зыкин – тот был мужик умный и оборотистый, нашему брату, деревне-то, поучиться у него было чему!

А сыновья у его – уж не то! Вести дело в торговле, как Варсонофий, не могут, да и ладу меж ими нету – всяк на свой аршин мерят!

Хотел я когда-то, грешным делом, породниться с Зыкиным, Маремьяну отдать за его Митрия, да ведь как хочешь – не вдруг получается. Конечно, Серафима – не чета другим, много-таки Ванюха огреб у ней богатства и наличного капиталу! Вот бы еще Фенка женить на богатой-то…»

А деревня жила своей жизнью. Крестьяне радовались урожайному году. После обильных дождей с грозами хорошо поднялись хлеба, на заливных лугах в низовьях Кирги буйно разрослись и зацвели травы. Стога по обеим берегам реки стояли, словно грозное войско. В жнитво в полуденный зной с распаренными, как после жаркой бани, лицами жнецы на поле делали от жары навесы из снопов спелой ржи и натягивали полога на поднятые вверх оглобли телег; жбаны и бочонки с квасом ставили в выкопанные на поле ямы. Но ничто не спасало от ужасающей жары. Солнце стояло в зените и с неистовством жгло землю. Люди прятались под навесы и в балаганы, лежали на голой прогретой земле. Есть не хотелось. Долила сильная жажда. Собаки с высунутыми языками пластом лежали под телегами, лошади прятались в тени кустов на покосах и стоя дремали, лениво отмахивая хвостом оводов. Даже птицы замирали в такую ужасную жару. Но когда дневное светило начинало скатываться на своей огненной колеснице к горизонту, наступала горячая пора работы на полях до тех пор, пока не начнутся сумерки. И только после того как зажигались в небе первые звезды и луна торжественно выплывала из-за горизонта, жнецы заканчивали работу и по дороге к дому купались в реке. Усталые, грязные, пропыленные люди, особенно молодые парни, на ходу сбрасывая рубахи, путаясь в холщовых штанах, бултыхались с разбегу в воду, точно в парное молоко, обдавая друг друга фонтаном брызг. Молодые девицы, которых отпускали матери и отцы на реку купаться, шли потихоньку, тайно, говорили шепотом или вполголоса, раздевались в глухомани в кустах, озираясь, не следит ли за ними кто и не подсматривает ли. Купались в безрукавых полотняных рубашках, которые потом снимали в кустах, прополаскивали, отжимали и в узелке несли домой сушить.

В семьях, где днем дома была хозяйка или старушка-работница, к вечеру готовили баню из нагретой на солнце воды, и вся семья мылась в бане. Потом ужинали под крышей или просто во дворе. И ложились спать на сеновалах под крышами на пятрах[110], на телегах под пологами, а то и просто во дворах на сене.

Наступила золотая осень – сухая и теплая. Старики, собираясь в пожарнице, взволнованно сетовали: «Смотри-ко, паря! Весь сенокос жарило-жарило, а теперь ни капли нет, земля-то – как зола! В этом году выросло, а на будущий – неизвестно, что будет, наверно, опять к неурожаю…»

Кержачка Пия

Тяжелая крестьянская работа в поле и чистый воздух понемногу закалили Анфиногена. Он окреп, немного раздался в плечах, хотя и был щупловат супротив отца и деда. Он больше походил на мать своими светло-русыми волосами и синими, как весеннее небо, глазами. Был не красавец, но и недурен собой. Анфиногену шел двадцать первый год, и Иван Елпанов, по настоянию Серафимы, решил женить сына на дочери зажиточного кержака Спиридона Рукавишникова.

Досужие кумушки в Харлово, где происходило венчание, судачили вовсю и говорили меж собой, собираясь к обедне:

– Ты, кума, в церкви вставай поближе к крылосу[111]. После обедни Анфиноген Елпанов из Прядеиной венчаться будет… Говорят, шибко богатую невесту Елпановы взяли!

– Ну, а бедну-то им нашто? Сами богачи, известное дело, не бедну же возьмут: один ведь сын у их!

– Да хоть бы и десять… Вон оне как развернулись: завод кирпичный выстроили, свой кирпич делают, а в страду сколь пострадок одних на Елпановых робит!

День был на редкость теплый и солнечный, ни ветерка, ни дуновения. Лист хотя и пожелтел, но не опал, и молодые тополя в церковной ограде стояли, осыпанные золотом. Небо было как-то по-особенному голубым и безоблачным.

– Ну и денек выдался седни, – судачили в толпе, – как на заказ для богатой свадьбы!

– Известное дело! А если бы бедный кто женился, то в аккурат бы дождь пошел да до нитки и промочил, пока ехали к венцу-то…

Свадебный поезд приближался к харловской церкви; весть об этом из церковной ограды передалась на паперть, потом – в притвор и в сам храм.

Прядеинцы стояли в два ряда от самых ворот. Те, которым не удалось пробиться в первый ряд, становились на носки и вытягивали шеи, во все глаза глядя на разукрашенных лошадей, на нарядного жениха и разодетую в дорогие шелка невесту.

Анфиногена знали все, а невеста была дальняя, поэтому ее разглядывали особенно внимательно. Одни говорили вслух:

– Наряжена-то она, конечно, как кукла, да красоты особой нету! У нас в деревне намного красивей ее есть…

– То ись, выходит, тот же назем, да только дальше везен, – подхватывали другие.

– Да хоть откудова оне выкопали такую?

– Говорят, из Тагила, и Серафимушке будто бы даже сродственницей приходится. Видно, Серафимушка-то у их в семье – не пятое колесо в телеге, коли пасынка женила по своему усмотрению…

– Она страсть, говорят, хитрюща! Того и гляди скоро сама всем командовать будет!

Олимпия Спиридоновна, так звали невесту Анфиногена, и на самом деле была тоже из Тагила и приходилась Серафиме двоюродной племянницей. Ей, единственной дочери богатых родителей, шел двадцать третий год. Отец Олимпии, Спиридон Данилович Рукавишников, был родом из тагильского заводского поселка, женился когда-то на дочери богатого соседа-кержака. В свое время отец невесты, а теперь уже жены, Марии Антоновны, давно приметил, что соседский мальчишка Спирька умен, хитер да изворотлив, и со временем думал прибрать того к рукам, взять к себе в дом и приставить к торговле.

Но ушлый Спирька давно уже разгадал его планы. Сам пошел ему навстречу – всячески стал проявлять внимание к его дочери-дурнушке. Когда дело дошло до сватовства, отец невесты поставил условие: единственную дочь в чужой