Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Когда у Олимпии уже не было в живых ни отца, ни матери, Иван с Анфиногеном продали дом в Тагиле, и вся недвижимость ее родителей да весь оставшийся капитал Спиридона Даниловича по закону перешли в елпановское хозяйство. У Серафимы не было детей ни от первого, ни от второго мужа. Наследник всего богатства теперь был один-единственный – Анфиноген Иванович. Но шли годы, а своего наследника у Анфиногена все не было…

Сам Анфиноген с детства здоровьем не отличался – не то что отец или дед. И ростом он был пониже их, да и в плечах узковат. Деду уж за девяносто перевалило, а отец выглядел молодец-молодцом: одной правой рукой останавливал на скаку коня, брал за рога двухгодовалого быка и пригибал к земле; еще не перестал бороться по праздникам и зачастую уносил круга[113].

В свои шестьдесят Иван Елпанов казался много моложе своих лет. Высокий, стройный, бронзовое от загара лицо – и ни одного седого волоса на висках! Черные как смоль волосы подстрижены скобкой, красивое лицо обрамляла черная борода. К старости Иван Петрович не только не утратил своей мужской красоты, но, словно забыв о возрасте, с годами становился еще привлекательнее.

Рядом с ним толстая, обрюзглая жена смотрелась его матерью… Серафима Ивановна и смолоду не была красивой: копна-копной, с широкими толстыми бедрами, с покатыми плечами, а под старость еще больше располнела и стала неуклюжей, едва ли не безобразной. Выйдя замуж за Ивана Елпанова, она мечтала со временем склонить мужа на свою сторону, а потом полностью подчинить его, стать всему хозяйкой. Но Иван Петрович, как и отец, был крепким орешком, больше всего не любил, чтобы кто-то вмешивался в его дела, особенно жена. Отца почитал и слушал, но чтоб слушать жену в делах?!

– Ни в жисть! – говорил он. – Что может понимать баба в мужичьих делах, да еще в торговле?! Ее место – у печи да в пригоне возле скотины!

Иван Петрович хоть и бойко подторговывал хлебом, мясом, пенькой и льном, а позднее – и кирпичом, но почему-то думал не как отец, не стремился во что бы то ни стало выбиться в купечество. Может быть, он был не таким деятельным, как отец, не таким самолюбивым, изворотливым и предусмотрительным?

Но вот уж в чем Петр Васильевич и Иван Петрович были точь-в-точь похожи, так это в том, что не любили, чтобы кто-нибудь вмешивался в их дела.

Полынья на Реже

С каждым годом Елпановы становилось богаче. Так было и в 1812‑м. Война и неурожай повысили цены на хлеб до невиданных высот. Демидовские заводы день и ночь отливали пушки, готовили оружие. Людей, занятых в производстве, необходимо было кормить.

В урожайные годы, как правило, Елпановы не продавали хлеб, у них были хорошие добротные склады, большие амбары и завозни на заимке и дома, где хлеб мог храниться много лет, там он скапливался годами – ждал неурожайных лет. Но этот военный год сулил огромные барыши. После Ирбитской ярмарки Елпановы, не теряя времени, засобирались в дорогу с хлебом в Алапаиху.

Был конец марта, стояли морозные утренники, но днем подтаивало, дороги-зимники быстро осели, потемнели, и колеи стали наполняться вешней водой.

Нагруженные хлебом возы уже стояли посреди елпановского двора. Накануне Петр Васильевич говорил за ужином Ивану:

– Не ездил бы ты нонче в дорогу-то… Вдруг еще сильнее оттепель грянет, да к ней еще и снег? На речушках наледь выдавит, зерно подмочите, не дай бог, а подмоченное-то, известно, по дешевке пойдет!

Иван запустил здоровенную пятерню в черную бороду, взъерошил ее, подумал и весело ответил:

– А-а-а, где наша не пропадала! Ничё, батюшка, до Алапаихи далеко ли? Бог даст, скоро обернемся, до крутой-то тали успеем и домой приехать!

– Ну нито тебе виднее: коли сильней оттепели не будет – успеть можно…

Когда запрягали лошадей, на дворе ощутимо потеплело, чуть подувал южный ветерок и круглая полная луна сияла в небе. Какой-то голос вроде бы внушал Ивану, что ехать не нужно, но расчетливый и жадный ум так и толкал его в дорогу.

Обоз на этот раз был небольшой – всего из семи возов; поехали Иван Петрович, Анфиноген да двое работников. Впереди ехал сам хозяин, за ним работники, и на последнем возу – Анфиноген. Петр Васильевич закрыл за ними ворота и, крестясь, пошел в дом.

Назавтра к полудню солнце грело чуть ли не по-летнему. На дорогах образовались большие нырки, полные грязи и навозной жижи. Петр Васильевич с тревогой думал: «Не надо было ездить – куда же в дальнюю-то дорогу да по последнему пути?! На Бобровке того и гляди наледь выдавит. Ну на Реже – там по мосту можно пробраться… Ох, господи, хоть бы зимником-то не ездили!»

Щемило, сжималось сердце – чуяло беду… А тут еще, как на притчу, небо к вечеру затянуло по-осеннему низкими тучами, хлопьями повалил снег, ветер стал северным и такая метель поднялась – казалось, не весна на дворе, а вьюжный февраль.

Всю ночь не уснул Петр Васильевич, и всю ночь-ноченскую горела лампадка с деревянным маслом перед ликом иконы Николая Чудотворца.

Под утро метель начала стихать. Ветер, набесновавшись за ночь, как бы начал уставать, стал понемногу стихать и, наконец, на рассвете затих совсем. Из-за горизонта выкатилось огромное огненное светило и розовым светом озарило сугробы. В каждом дворе лопатами очищали снег. Снегу было столько, что у некоторых ворот намело большие сугробы, и мужики на лошадях вывозили за ограду большие короба со снегом.

Прядеинские старики, сидя в пожарнице, кто во что горазд обсуждали неожиданно нагрянувшие отзимки[114]. У каждого своя примета была: если метель начиналась вскоре после Ирбитской ярмарки, то говорили: «Пьяные черти с ярмарки едут». Если около Евдокии – «Евдокия свои шубы выбивает». Если же отзимок приходился на время сева около Георгия – «Егорий Победоносец на белом коне змия копьем пронзает». Ну а если на подтаявший прошлогодний снег плавно опускался новый – «Внук за дедом едет».

Старый Елпанов помог бабам управить скотину и, преодолевая одышку, вышел с деревянной лопатой за ворота – убрать наметенный мокрый снег и посмотреть, не идет ли обоз. И как раз вовремя: обоз уже миновал мост и приближался к елпановскому подворью.

«Господи, да где ж у