Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

больной дочери. Пия попыталась уговорить свекра отвезти ее в Ирбит, чтобы уже оттуда добраться на перекладных до Екатеринбурга, но Иван Петрович сказал, как отрезал, что у него и без этого дел по горло. Со свекром спорить было бесполезно, он, во-первых, всегда был непреклонен в своих решениях, а во-вторых, ссориться с ним ей нынче было невыгодно. Кто она ему теперь? Вдовая сноха, чужой человек; как говорят, отрезанный ломоть обратно к булке не приставишь. Захочет свекор – может выделить ее, и все! Нити, связывающие ее с елпановским домом, очень тонки и непрочны и могут порваться в любой день, а этого она боялась больше всего на свете. Именно по этой причине она, оставшись молодой вдовой, не пошла вторично замуж. Елпановский капитал, казалось, был так близко, но, точно заколдованный, не давался в руки.

Пришлось Пие добираться до Ирбита с хлебным обозом на возу с мешками. Из Ирбита до Екатеринбурга гужевого транспорта шло много, знай только выбирай, но Пия была стеснена в средствах, и ей было не до комфорта.

В больнице мать застала Катеньку в слезах.

– Что с тобой, милая? Тебе здесь худо? – с тревогой в сердце доспрашивалась мать. – Ведь я им, иродам, столько денег стравила, штобы оне за тобой как следует ухаживали. От других больных отдельно держали и кормили получше!

– Я и так, мама, была отдельно от всех, да уж шибко тоскливо. Все плачу, домой охота… Сама попросилась вместе со всеми… А насчет еды – кормят хорошо, только я есть не хочу ничего, дух тут шибко тяжелый. Мама, возьми меня домой, пожалуйста, прошу тебя. А то здесь я умру…

– Ладно, возьму домой тебя, – от жалости к дочери у Пии навернулись на глаза слезы. – Седни же похлопочу об отъезде.

Разговор наедине с врачом не вселил никакой надежды.

Врач, как бы извиняясь, сказал, отводя глаза:

– Советую вам забрать Катю домой. Ей там будет лучше. В деревне чистый воздух, лучше питание, чем в больнице. Она у вас, видимо, нигде, кроме дома, не бывала и поэтому сильно тоскует. Все плачет, и лечение не идет ей впрок. Да и болезнь эту вылечить очень трудно…

Пия не мешкая забрала дочь из больницы и повезла домой. Остановившись в Ирбите, посетили известную на весь город знахарку, которая осмотрела Катеньку, пошептала какие-то заговоры, дала попить различных настоев и окурила больную сизым вонючим дымом. После знахарки, для закрепления лечения, побывали в церкви Спаса – прикладывались к чудотворной иконе Параскевы Великомученицы.

Дома Кате стало немного лучше. По совету врача мать ее кормила из отдельной посуды. Спала Катя в маленькой горенке, где всегда жарко натапливали камин. Мать беспокоилась за младшую дочь Дашутку и не давала дочерям находиться вместе. Но у Даши были свои подружки, и она проводила с ними целые дни.

Всю зиму Елпановы привозили к Кате разных лекарей, но, несмотря ни на что, к весне болезнь усилилась. Девушка таяла с каждым днем, ей становилось все хуже. Закутавшись в большую верховую шаль, она садилась спиной к камину и безучастно глядела в окно. А за окном уже ослепительно светило солнце, вовсю чирикали воробьи и капало с крыш.

Олимпия старалась придать бодрость своему голосу и говорила:

– Ну вот, Катенька, видишь, весна, скоро тепло будет. На улицу выходить станешь, а там, глядишь, и поправишься.

– Нет, мама… Мне во сне привиделась бабушка Серафима, царство ей небесное. Зовет она меня с собой, значит, я скоро умру.

Катя умерла перед Пасхой – апрельским погожим днем. Столь велико и беспредельно было горе, что светлый весенний праздник был никому не в радость.

Олимпия в черной шали стала похожа на старую иссохшую монахиню. Ее бледные тонкие губы теперь всегда были плотно сжаты, взор зеленых глаз потух, нос заострился, как у покойницы. Иван Петрович хоть и горевал, но благодаря отличному здоровью и крепкому, сильному и спокойному характеру не выдавал на людях свою печаль.

Среди суеты и сутолоки, повседневных хозяйственных дел стало постепенно оттесняться горе. И при разговоре Иван Петрович спокойно отвечал: «Так было угодно Богу. Бог дал, Бог и забрал».

Он часто вспоминал тот случай на покосе, когда он нечаянно косой убил на гнезде куропатку и как потом жалобно пищали только что вылупившиеся птенцы. Назавтра утром Иван Петрович приходил смотреть, что стало с птенцами, но гнездо было пустым. Мертвая мать не могла уберечь крохотных птенчиков, и их, видимо, растаскали вороны. Так и его дом пошел в упадок и разорение. «Завертелось колесо, его не остановишь; капитал прибывает, да что толку, кому это все достанется? Ведь я уже в годах», – думал про себя Иван Петрович…

Цыганка гадала…

– Видала, кума, Иван-то Елпанов – какой еще молодчик? А ему уж за семьдесят!

– Чё удивляться? Елпанов, поди-ка, в детстве голодухи не хватил, как мы с тобой…

– И двух уж жен пережил!

– Ну, третью-то уж, поди, не переживет, особо если возьмет молодую, лет восемнадцати…

– А што бы ему не жениться на молодой? Куда богатство-то девать будет? Дашку он не очень-то любит – та в мать пошла, злая да вредная, зятя за нее в дом он брать не будет, взамуж отдаст. А Пиюшка скоро и так сама по себе иссохнет от злости да от жадности…

То-то удивились бы прядеинские кумушки, если бы узнали, что в их досужем разговоре под лузганье семечек они были прямо-таки провидицами!

…В ярмарку Пия выпросилась у свекра съездить в Ирбит. Хотя она бывала на Ирбитской ярмарке много раз, но и теперь торжище поразило ее шумом, гамом, звоном и многолюдьем. Перед поездкой Пия выпросила у свекра денег, чтобы купить Даше оренбургскую шаль, и теперь ходила между торговыми рядами, высматривая подходящую. Вдруг откуда ни возьмись – старая цыганка. Пронзив Пию взглядом черных, потускневших от старости глаз, она привычно затараторила:

– Дай руку, милая! Погадаю я тебе – о том, что есть, что будет, всю правду скажу!

Пия протянула старухе ладонь.

– Много ты горя претерпела, милая! И при богатстве живешь, да бедная, и при больших деньгах, да без копейки…

У Пии захолонуло сердце – ведь правду говорит цыганка-то…

Вместе они отошли в сторону от торговых рядов.

– Позолоти мне ручку, милая, – продолжала тараторить цыганка. – Всю как есть правду скажу…

Пия достала пятак.

– Да бог с тобой, милая! Пятак – какие же это деньги? Дай хоть гривенник, тогда погадаю…

Пия достала гривенник.

– Живешь ты, голубушка, с дочерью в богатом