Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

пожарче, да те прошли, ты их и забыл. Лето не без жару, зима не без морозу. Жар да сушь теперя – это хорошо. Бог даст, через неделю с сенокосом управимся, а там и рожь поспеет… Вон до того леску дойдем, поужинаем, а там, глядишь, и солнышко к низу покатится, жара спадать будет.

Недалеко от поля, в тени раскидистых черемух, женщины готовили для работников ужин. В становье была выкопана ямка глубиной аршина полтора, в ней стояла дубовая бочка с квасом для окрошки.

– Дашутка, а где же у нас Катерина? – спросила Пия младшую дочь.

– Катька с Дунькой и Зинкой побежали купаться на Осиновку, я с ними хотела, да меня не взяли.

– Какое еще им купанье! Этого не хватало! Вода-то в Осиновке вон кака холоднющая, ключевая. Зараз с жару-то простыть можно. Беда с этими девками!

К тому времени, когда косари пришли на ужин, девчонки уже были на месте, и Пия, чтобы не навлечь гнев свекра на молодых работниц, решила умолчать о купании.

Жара стала спадать, с полей потянуло запахом поспевающих хлебов, стало прохладнее; Иван Петрович в домотканой белой рубахе и в широких, таких же домотканых пестрядинных штанах шел впереди всех, делая самый широкий прокос. В косьбе никто не мог угнаться за ним. Несмотря на почтенный возраст, он мог заткнуть за пояс любого молодого человека.

Вечерело. Огненный диск раскаленного солнца наконец-то дополз до горизонта. Тени стали длинными и уродливыми. Иван Петрович, уже заканчивая косьбу, последний раз взмахнул косой, чтобы срезать крапиву под кустом одинокой ивы, и вдруг услышал отчаянный крик куропатки. Осторожно раздвинув ветки куста, он увидел перед собой смертельно раненную птицу и штук шесть пестреньких птенцов-пуховичков. Истекая кровью, билась в предсмертных судорогах их мать, защищая своим телом детей.

– Господи! Да как же я так?! Ну кто знал, что тут твое гнездышко? Что же я наделал? – отбросив в сторону окровавленную косу, воскликнул Иван.

Птица больше не защищалась, он без труда взял ее в руки, красивая головка ее поникла, круглые глазки-бусинки закрылись и подернулись голубой пленкой. Шестеро крохотных птенчиков жались в гнезде друг к дружке и жалобно пищали. Иван Петрович бережно положил на траву мертвую птицу, подобрал косу, вытер ее свежей кошениной и зашагал прочь. На душе было смутно и неспокойно…

На следующий день после полудня сгребали сено и уметывали его в стога. Девки-работницы с веселыми прибаутками помогали мужикам, а Катеньке еще с утра стало плохо: поднялся жар, сухой кашель сотрясал ее тело…

Вот уже убрали с полей. Небо все чаще хмурилось, птицы полетели в теплые края. Начались осенние ненастья. Загорелые на летнем солнце до черноты работницы Зинка и Дунька уже считают дни до Покрова, когда же их рассчитает хозяин и они хоть немного отдохнут в своих семьях. На улице весь день дождь льет, как из ведра, женщины сидят в риге и чешут лен. Работа с куделью пыльная, они чихают и смеются.

– Спица в нос! – говорят одна другой.

Кто-нибудь из женщин начинает напевать вполголоса заунывную, тоскливую песню: «Потеряла я колечко, потеряла я любовь». Песню подхватывают все. Всегда найдутся две-три женщины, которые могут хорошо петь, а остальные им подтягивают.

– Чё это вы распелись седни? К добру ли? Хозяева услышат!

– Ну и пусть слышат! – сказала озорная Зинка. – А кому нужно подслушивать-то, Пиюшки дома-то нет.

– Пиюшке теперя не до этого. Катька-то у нее шибко хворая, говорят, чахотка у ее скоротечная, до весны-то доживет ли?

– Господи, ну с чего бы это? – схлопала руками Анфиса. – Кажись, уж тут все есть – одета, обута… Не то што мы, грешные.

– А хто знает с чего! Захворала, да и все, такие-то еще хуже… они нежные, а мы што… отродясь не жили по-человечьи.

– Да… Сколь кому, видно, веку положено, – вздохнув, сказала Власьевна. – Вот я с малых лет в чужих людях в строке… и в огне горела – не сгорела, и в воде не утонула, и лесиной чуть не зашибло, и кони топтали, и под бороной была. Да вот все жива. В тифу лежала семь недель, робить не могла, думала – помру с голоду, ан нет! Видно, не судьба.

– Может, ишо и вылечится – говорят, у самых знатных дохтуров в Екатеринбурге лечат.

– Ну ладно, бабы, две недели до Покрова осталось. Не много уж… Как-нибудь… Главное, чтоб хоть рассчитали нас как следует, да и по домам.

– Ой, дома-то работы накопилось за весну да за лето…

– Ох, бабы, сколь мы у их кудели перечистили. Вот бы всю эту куделю да разделить между нами. Вот бы мы напряли за зиму-то да наткали холстов-то! Можно одеться, да еще и продать.

– Если бы не кабы, то во рту б росли грибы! Не видать никогда нам с вами столько кудели… А лен-то сколь хорош: длинный да волокнистый…

– Ой, за льном-то ведь уход нужен. Землю добру надо… навозну, удобрену, глубоко вспахану, да ишо не одинова…

– Знаем! Знаем, тетя Устинья! Знаем, што лен такой вырастить только Елпановым под силу, а нам уж где… Ни сохи, ни бороны, ни кобылы…

– Ну ладно, бабы, Ненила ужинать зовет, пошли нето…

Вот наконец-то долгожданный Покров. Если Троица – самый веселый, то Покров, говорят, самый сытый праздник. В народе Покров всегда ждали с большим нетерпением, хотя в это время редко бывает добрая погода, обычно идет дождь, на улице слякоть и грязь.

Олимпия Спиридоновна вернулась домой к Покрову, чтобы проверить работу и рассчитать работников. Она мрачно ходила по дому и выискивала, к чему бы придраться, но скотина была в полном порядке, куделя очищена, все было сделано и прибрано.

Пия с трудом сдерживалась, чтобы не отодрать за косы Дуньку и Зинку, которые были повинны в болезни ее дочери.

– Это вы, ироды, загубили мою дочь. Повели тогда купаться на Осиновку. Это вы во всем виноваты, што она теперя стала хворая, а вам хоть бы што. Ишь морды наели! Погибели на вас нет! Ни дна бы вам, ни покрышки. Вечно бы вам по миру ходить!

– Тетя Пия, мы не виноваты, она сама нас звала купаться, – слезливо тянули девки. – Прости нас, тетя Пия, мы не думали, што…

– Какая я вам тетя, негодницы! Убирайтесь с моих глаз, чтоб я вас никогда боле не видела!

Девки, схватив поскорее свои кошели, побежали домой. Были рады тому, что хозяйка их все же рассчитала.

После Знаменья установился санный путь, и Пия решила ехать в больницу, чтобы привезти гостинцы