Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Петр Васильевич с домашними по старой привычке много не разговаривал: один раз велит – и все его приказы безоговорочно исполнялись. Задолго до рассвета, заслышав тяжелые шаги свекра, сноха вставала, бормоча втихомолку: «И чё не дрыхнется ему?! Подымется ни свет ни заря, и никому спокою нет от идола старого!»

Петр Васильевич, в свою очередь, терпеть не мог ни снохи, ни Пии. «Страмные бабешки, никудышные – и та и друга! На работу ленивые, все подгонять надо, а по утрам и не добудишься…» И, подойдя к двери женской горенки, кричал: «Пия, вставай! Гляди-ка, квашня твоя уплыла!»

Стариковские думы

Глубокая ночь на дворе. Ветер хлестко бьет в окно снегом, завывает в трубе. Не спится старику Елпанову. Шутка ли, с Петрова дня девяносто третий год пошел Петру Васильевичу… Согнулась спина под тяжестью пережитых лет и нелегкого труда, и теперь только и осталось, что долгими зимними ночами обдумывать все прожитое-пройденное…

Почти ни о чем не жалел старик: жизнь прошла так, как он и хотел, а случись чудо, предложи ему Всевышний прожить ее сызнова, Петр Елпанов прожил бы ее так, как и эту, всамделишную. Женился он, так уж судьба сложилась, не по любви, но за долгие годы к жене привык, и она стала ему незаменимой спутницей в жизни. Чего греха таить: бывало, несправедливо он относился к ней, покойнице, так ведь ни прошлого поступка, ни слова назад не воротить. Давно уж нет в живых и сестры; в Юрмиче умерла дочь Марианна.

И тут в душу закрадывается запоздалое раскаяние: эх, надо было тогда помириться с зятем-то… Теперь уж ничего не сделаешь, теперь вон и внучки взамуж повыходили, внуки переженились и свои семьи имеют. Ну Марьяна – она как отрезанный ломоть была, внуков с ее стороны и в счет брать нечего… Вот что плохо: у Анфиногена до сих пор нет сына-наследника. Олимпия рожала троих мальчиков, да двое умерли, не прожив и до года, и третьего, Павла, этим летом бог взял. Крепкий, шустрый мальчонка вдруг заболел в самые летние жары кровавым поносом, и сколько ни лечили, не помогли ни травы, ни лекарства. Мальчик слабел день ото дня и через неделю умер. Как горевала вся семья, когда не стало любимца и наследника Павлушки! Петр Васильевич, как теперь, видит на лавке под образами исхудавшее тельце правнука, накрытое белой холстиной, и слезы туманят и без того потускневшие глаза.

Олимпия сразу как-то сникла, поседела и постарела, ходила как потерянная, и в своем горе Пия стала для Петра Васильевича не такой уж несносной, как казалась прежде. Но горюй не горюй – хозяйство требовало постоянной заботы, день-деньской шла работа и дома, и на заимке, и Елпановы стали понемногу забывать об утрате. Кроме него, конечно, прадеда…

Только старый дед Петро, ухаживающий в дни болезни за больным правнуком, видел, как тяжело болел и умирал Павлушка. Глаза ребенка остались открытыми после смерти, и, сколько ни пытались их закрыть, все старания были бесполезны.

Петр Васильевич вспомнил, как соседская бабка Фекла, обмывавшая ребенка, шепнула работнице:

– По всему видать, у их еще в этом годе покойник будет…

Елпанов, хотя и был стар, слышал превосходно, услышал бабкин шепоток и взорвался:

– Типун тебе на язык-от, шепотунья окаянная!

Бабка Фекла, крестясь, испуганно ушмыгнула в свою ограду.

Сейчас, вспомнив это, Петр Васильевич усмехнулся совсем беззлобно и подумал: «Знать-то, моя тогда очередь умирать была, а не Павлуши, дитяти безгрешного… А я зажился что-то. Может, и мой черед скоро, пожил – и хватит… Родитель мой супротив меня не много моложе умер… Что ж, кому сколь веку дано – про то только богу и ведомо!»

Уж далеко за полночь, а все не спится Елпанову. Кряхтя, он нашаривает возле кровати палку, выходит из горенки, снимает с гвоздя свой дубленый малахай и, накинув полушубок, шаркает старыми подшитыми валенками в прихожую, а потом на крыльцо.

На улице свистит и воет, словно вся нечистая сила вырвалась на волю справлять свой шабаш. Двор по колено замело снегом. Ветер со страшной силой бьет в лицо, пытаясь свалить с ног, но Петр Васильевич, нагнув голову, упорно бредет к воротам. Долго прислушивается: не раздастся ли сквозь ветер лошадиное фырканье, ржание или лай деревенских собак, не возвращается ли обоз.

«Господи Боже, спаси и сохрани их в дороге в этакую-то непогодь! Где-то они теперь, ведь еще позавчера должны были приехать…»

Сам Петро Васильевич всю жизнь ездил с обозом и знает: теперь у обозников для лошадей корм совсем к концу подошел…

Нет, ничего не слышно из-за ветра, ни зги не видать… Старик вышел за ворота и, пробуравливая снег, пошел в сторону Кирги, остановился, стал смотреть на тот берег. Здесь ветер был еще злее, он мигом забрался под полы и в рукава полушубка. Немного постояв, Елпанов, охая и крестясь, пошел обратно во двор.

– Кто там ходит, это ты, дедушка?

На крыльце, накинувшись шубой с головой, стояла Пия.

– Я думала, что наши с Тагила приехали…

– Нет, иди-ко лучше спи… Навряд ли оне в такую непогодь поедут, знать-то, где-нибудь ночевать остановились…

Пия ушла обратно в дом, а Елпанов пошел в пригон посмотреть скотину.

«Ишь, заботится бабешка-то, не спит тоже, – думал он, ковыляя к пригону. – Только той, Серафимушке толстозадой, все нипочем – как с вечера дрыхнуть завалится, дак уж до позднего утра… Благо, когда Иван дома, хоть немного посидит, попрядет с вечера али еще что-нибудь маленько поробит, а только муж за порог – заваливается, и хоть трава не расти! Все мясо свое отращиват…»

Когда женили Анфиногена и у них пошли дети, сделали прируб, и дом Елпановых стал настолько велик, что хоть в прятки играй. Из коридора, или, как говорили в семье, из прихожей, было шесть дверей в разные горницы и горенки; за счет теплых сеней увеличили кухню, прорубили еще два окна, и когда на обед собирались одни свои, обедали за большим столом в кухне. А сени прирубили новые – с множеством кладовочек и шкафов, вделанных в стены. Новые сени были светлыми, с двумя окнами: одно, небольшое, над дверями; другое, побольше, – во двор, и оба были забраны железными коваными решетками. Весь дом подняли на высокий кирпичный фундамент; позади дома на месте старого погреба, который копал когда-то дед Василий, прямо от сеней поставили каменную кладовую, благо кирпич был свой.

Что-что, а уж кирпич