Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

дом он не отдаст, а возьмет в дом зятя. В конце концов верх одержал Спирька-проныра: женился на дочери толстосума, получив большое приданое, но в зятья не пошел, а остался жить с женой в своем доме… И торговлей, вопреки тестю, не стал заниматься, а все околачивался возле демидовского завода. Вот тогда-то тесть понял, что все-таки обвел его вокруг пальца Спирька…

К сорока годам Спиридон уже ходил главным приказчиком при домницах, и в его руках было много власти. Со временем в заводском поселке стали величать его по имени-отчеству, а при встрече снимали шапки и кланялись в пояс.

Старый отцовский дом Спиридон переставил; из кержацкой связки сделал большой пятистенник с окнами в улицу. Только вот беда: годы уходили, а наследника так и не было. Марья Антоновна рожала много, но дети умирали во младенчестве, почти каждый год приходилось их хоронить. Спиридона Даниловича уж не радовало больше богатое наследство тестя: кому все добро останется, если дети мрут как мухи, из восемнадцати рожденных осталась в живых одна дочь Олимпия, или, как ее звали в семье, Пия.

Пия была с детства худой, угловатой и выглядела подростком со старушечьим лицом. Редкие рыжеватые волосы, заплетенные в косичку «мышиный хвостик», веснушки, хитрые зеленоватые глаза и длинный валенком нос дополняли ее портрет. Характер у нее был под стать ее внешности – строптивый и неуживчивый.

Все же и к ней как-то приехали сваты, но отец им наотрез отказал, сочтя жениха недостойным его дочери. Шел год за годом, а к богатому двору Спиридона сваты больше ни разу не подъезжали. Олимпии перевалило за двадцать. Видно, осталась бы она девкой-вековухой, если бы не Серафима, которая приходилась двоюродной сестрой Спиридону. Хитрая и дальновидная, она сумела женить на себе купца первой гильдии Дьячкова и, несмотря на молодость, взяла мужа в руки и командовала им как хотела.

А уж когда она вышла замуж вторично, за Ивана Елпанова, то увидела, что с пасынком, тихим и покладистым – хоть веревки из него вей, можно устроить счастье племянницы. Расчетливая Серафима прикинула: во-первых, отец невесты не поскупится на приданое для неказистой дочери, а во-вторых, и он, и жена стары – седьмой десяток, долго не проживут, и все имущество по праву перейдет Елпановым. Больно уж по душе Серафиме было хозяйство Елпановых: кирпичный завод работает вовсю, сбыт кирпича хорош, в заводах всюду знакомства…

А свекор стар, два века не проживет; как он умрет, так она не только из пасынка, но и из мужа веревки вить станет! Была у Серафимы тайная задумка – самой открыть торговлю.

Хлебная торговля Елпановых с заводами не прекращалась ни в какой год. Они покупали хлеб по всей округе. Уезжали с хлебом в заводы, но всегда неизменно старались к ярмарке приехать домой со скобяным товаром.

Бумага, присланная из губернии на имя Петра Васильевича Елпанова о том, чтобы помешать его торговле, была забыта. Никто и не пытался контролировать Елпановых. Волостное начальство смотрело на них сквозь пальцы: «Какое нам дело до Елпановых, пусть себе торгуют! На нашу харловскую волость никто депеш из губернии не присылал! Да и нет резону с ними связываться. Сам Петро теперь уже старик, а коммерцией занимаются в основном его сын да внук».

В прядеинской пожарнице старики в своем кругу судачили иногда между собой:

– Елпановы-то, смотри-ка, как распыхались[112], всю добру землю заняли. Теперь еще все ископали своими глиняными ямами, со своим кирпичным заводом расположились тут. Осенью вода стоит в ямах-то, а скотина вольная, ходит сама по себе, без пастуха. Надо будет на сходе сказать Елпановым, чтобы огородили ямы со всех сторон.

– Думаете, не говорено было? Не шибко-то они нам подчиняются!

– Богачи, известное дело. Силу за собой чуют. Чтобы волость и все общество им подчинялось, а не они обществу, – ударил кулаком по лавке один из говоривших.

– Ну, это еще как сказать. Если сход решит, то так и будет! Только дружно надо взяться! Говорят – что миром на сходе установлено, то богом положено! Что они за птицы, чтоб против всего общества идти?

– А вот идут! Давно уж им, со времен самозванца Пугачева, не велено было торговать хлебом. А они торгуют вовсю. Землю на заимке припахивают с каждым годом!

– Они говорят, что депеша Петру приходила, Иван с Фенком тут ни при чем.

– Ну вот, мужики, видели? Где она, правда-то? Да они и не переставали торговать. Закон – дышло, как повернешь, так и вышло! – с возмущением пророкотал крепкий мужик с окладистой бородой.

– Совсем-то ведь им торговать не запрещено было… – пытался защитить кто-то Елпановых.

– Своим хлебом торгуй сколько угодно, перепродавать нельзя!

– Да разве кто глядел, где они хлеба наберут, свой ли, купленный везут в заводы. Пятна-то у него нету! Весь одинаковый. Кто следил, где они обоз нагрузили – на своей заимке али в Юрмиче. Ночью уедут, ночью приедут.

– Спим мы много, вот и не видим ничего, – засмеялся один из мужиков.

– Старосте надо за этим следить!

– А что староста-то один сделает, если Елпановым сама волость мирволит.

Разговоры в пожарнице продолжались до третьих петухов. Мужики дымили самосадом, спорили, судачили о своих делах. Потом не спеша, позевывая, шли на гумно сушить овины, доглядывать лошадей. Богатые и радетельные хозяева в пожарницу не ходили, не было времени. Строшные, которые нанимались к богатым на весь год, в пожарницу тоже не ходили – работали по дому.

На третий год женитьбы Анфиногена в елпановском доме семья прибыла: после Покрова Олимпия Спиридоновна родила дочь Катерину. Олимпия уже освоилась в новом доме. Так же, как и в доме отца, ее все называли Пией. Выйдя замуж, она мало изменилась внешне: была все такой же худощавой, высокой и сутуловатой, с такими же круглыми, как у совы, глазами.

Петр Васильевич теперь был все время дома и за хозяйством следил тщательно. С годами он уже не стал ездить в заводы с хлебными обозами. Даже на заимку выбирался нечасто – разве что проверить, хорошо ли сметаны стога, уложены скирды, да еще во время молотьбы любил проследить, чисто ли обмолачивают снопы, ладно ли провеивают зерно.

Сын и внук, пожалуй, могли бы сделать это не хуже него, но старику не очень-то подолгу сиделось без дела. Вставал спозаранку и сразу начинал будить домочадцев. Иван обычно уже не спал; приходилось вставать и Серафиме – работниц, когда скот был на заимке, в доме не держали, а было по пять-шесть дойных коров,