Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

строить часовню. С тех пор так и повелось: каждый год к девятой пятнице отовсюду стекался народ. Время это было свободное – сев отошел, пары пахать еще рано, скот на подножном корму и до сенокоса далеко.

Люди от мала до велика, все, кто мог двигаться, шли и ехали в Ирбит к «девятой» на богомолье. Народу стекалось нисколько не меньше, чем в ярмарку, а может, даже и больше. Везли на телегах и в ходках больных, глухих, слепых и увечных. Если бы в это время посмотреть на окрестности Ирбита с высоты, то нашему взору открылась бы такая картина: как будто вражеское войско обложило и окружило небольшой городишко со всех сторон. Всюду у костров копошились люди. Разносился аромат варева и печеной картошки… К вечеру лагерь затихал, только кое-где позвякивали уздечками лошади, но с первыми лучами солнца жизнь возрождалась и все приходило в движение.

В день богослужения народ до отказа запруживал всю площадь перед церковью Спаса и даже все близлежащие улицы и переулки. Долгие часы проходили в томительном ожидании, пока откроют церковь и начнется заутреня. Церковь не могла вместить весь страждущий люд. Во время заутрени от жары и духоты, запаха ладана некоторым становилось дурно, но выбраться из церкви было так же трудно, как и зайти. Люди плотной стеной заполняли притвор, паперть и ограду.

В церковь, поближе к чудотворной иконе, допускались обычно те люди, которые клали к иконе большие приклады[115] и пожертвования. Остальной народ дожидался чудотворную на улице, вдоль дороги. Кончалась заутреня, церковные служки требовали, чтобы народ вышел из церкви и дал дорогу для выноса чудотворной иконы.

Святыню ставили на специальные носилки и торжественно выносили из церкви. Икона сверкала в лучах яркого солнца позолотой и драгоценными камнями. Увидев икону, народ вставал на колени, простирал руки, прося защиты и помощи: «Матушка, великая заступница Параскева, спаси нас и помилуй!»

Все пять верст от церкви до часовни люди падали на дорогу перед иконой прямо в пыль и грязь, иногда мешая нести носилки, и шествие тянулось крайне медленно. Больные, которые хотели исцелиться от недугов, неделями перед этим постились, не ели и не пили воды, поэтому, сильно ослабев, лежали еще долго после того, как прошел крестный ход и пронесли икону.

Наконец шествие достигало места назначения и начиналась обедня. Чудотворную икону ставили под той самой березой, где она явилась. Толпа народа обступала богослужение плотным кольцом, но дальние ряды все же так и не могли ничего увидеть и услышать. После обедни проводился молебен. Служили за здравие тех, кто платил деньги и подавал поминальник. В девятую поминальник стоил дорого и, конечно же, не все могли отслужить по себе молебен. После молебствия икону заносили в часовню, и народ начинал расходиться…

Чтобы не ехать из Ирбита налегке, старались прикупить все необходимое: соли, сахара, ситца, инструментов и другого нужного в хозяйстве товара. До поздней ночи шла торговля в магазинах, лавках, ларьках и просто на улице. А заодно и все питейные заведения были переполнены народом. Ирбит преображался в корне. Если с утра народ валом валил в церковь и на коленях стоял перед иконой Святой Параскевы, то теперь этот же народ было совсем не узнать. До глубокой ночи в Ирбите продолжалась пьяная оргия. Пиликали гармошки, орали песни, купчики раскатывали на тройках с веселыми девицами…

Простые деревенские люди, закупив нужный товар, возвращались домой. Но находились и такие слишком настойчивые людишки, которые хотели непременно своими глазами увидеть старушку Федосью и ее внука Ивана, которым явилась чудотворная икона, но все усилия их были тщетны. Сколько эти люди ни старались, так и не могли найти эту семью. На все вопросы об иконе следовал один ответ: «Не знаю, любезный, где это было, кому она явилась, икона-то, говорят – какой-то Федосье, а где живет такая – не видел». Но настойчивые и дотошные богомольцы все продолжали разыскивать достойную старушку. И вроде бы уже напали на след, нашли на окраине Ирбита в покосившейся избушке старушку Федосью, такую же ветхую, как и ее избушка, с сиротой-правнуком Иваном. Но старушка начисто отпиралась от такого: «Што вы, православные, выдумали? Хто вам сказал, што мне икона явилась? Не достойна я этой благодати. Подаянием мы с Ваняткой живем. Я шибко хворая, да и то, почитай, девятый десяток живу, куда уж мне сподобиться. Всех пережила родных, вот один и остался у меня правнук Ванятка. А про чудотворную я ничего не знаю…»

В конце концов та самая старуха Федосья сама объявилась и подробно рассказала о том, как она нашла чудотворную икону: «И снилось мне, люди добрые, по три ночи подряд, что небеса растворились и голос божественный мне приказал идти…»

Посетители слушали с большим вниманием, а толстая, обрюзгшая и неопрятная хозяйка все больше воодушевлялась, вытирая жирное потное лицо грязным передником, ее свинячьи глазки бегали, как бы ощупывали пришлых людей, а сизый, толстый с большими ноздрями нос так и принюхивался, не будет ли какой поживы от пришедших богомольцев.

Нагловатый озорной парень то и дело сновал по комнате, и рассказчица исподтишка грозила ему грязным кулаком. Но вскоре ее терпенью пришел конец, и она, усердно работая кулаками, вытолкала парня в сени, надавав предварительно оплеух. Прогнала на улицу и пнула на крыльце под зад, после этого вернулась в избу и, как ни в чем не бывало, продолжила свой рассказ.

Богомольцы молча переглянулись и засобирались к выходу.

– Да что вы, почтенные, пошли? Сидите…

– Да нет, засиделись мы, однако, у вас, хозяйка. Идти надо по домам…

Тем временем в ирбитских магазинах и лавках купцы подсчитывали барыши и были весьма довольны. Хорошо торговля подвинулась. Не хуже, чем в ярмарку!

Видно, не судьба

В деревне страда. Сенокос в полном разгаре. Солнце поднялось в зенит и жжет невыносимо. Неумолчно стрекочут кузнечики, до боли в ушах. Иногда стрекот становится до того оглушителен, что будто тысячи молоточков бьют по маленьким наковальням. А может быть, это все от нестерпимой жары. Небо выцвело и поблекло от зноя. Над полями поспевающей ржи и у дальнего леса дрожит марево. Ни ветерка, ни малейшего дуновения, как в натопленной печи. В тени густых колков стоят стреноженные лошади, отмахиваясь от оводов хвостами и поминутно встряхивая гривой.

– Ну и жарина седни, – вытирая заливающий глаза пот, говорит один из косарей Ивану Елпанову, – сколь живу на свете, пожалуй, такого дня не было.

– Да полноте, были дни, может, и