Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Эй, Поликсена, подоткни подол еще выше, а то бадьей зацепишь!

Грузная высокая баба, вымазанная с макушки до пят в глине, замахнулась на парня:

– Чичас я тебя съезжу кирпичом прямо в харю, будешь знать! Чё выпучил шары свои бесстыжие!

– Но! Но! Полегче, кирпич-то не твой, хозяйский! Фока Иванович! Поликсена у тебя хочет печь разворотить!

– А ты сади ее в бадью да спускай вниз, может, она и смирится! – работницы дружно засмеялись.

Ванька наложил сырца полную бадью и поднял ее по блоку вверх.

– Радуйтесь, бабоньки, в другой раз я сам к вам в бадье собственной персоной прибуду!

– Мы тебя в трубу спустим! Балабол, обедать пора! Ненила щей наварила!

Работники прекратили работу и, толкая друг друга, с хохотом, визгом и веселыми прибаутками понеслись к реке, чтобы смыть въевшуюся кирпичную пыль.

«Ишо не наробились, угланы[118], на такой жарине за целый-то день, – подумал мастер Фока, – сколь же крепкий этот народ. Ко всяким невзгодам привычный. Вон бабешки целый день кирпич таскают. Вечером, кажется, рады бы отдохнуть, а тут семья дома, работа. Вот хотя бы взять ту же Поликсену: шестеро детей, да муж больной. Ну, а про девок и парней говорить нечего. Поужинают вечером, и уж отдохнули. Глядишь, по сумеркам компаниться начинают. На игрища убегут и до третьих петухов шастают. Никакой им заботы. А тут вот, как насадят пять-то печей, вроде и глядишь в оба, и следишь, чтоб кирпич садили как следует, а все равно где-нибудь да и оплошка выйдет. То дым по дымоходам никак не проходит, то еще что-нибудь. Кирпич в брак идет… Елпанов-то стал в кирпиче разбираться не хуже чем я, а даже и лучше. Нет-нет да скажет: «Фока Иванович! Что-то много в этот раз кирпичу-то негодного вышло, самого тебя продавать его заставлю». Нужно, чтобы жар во всех печах одинаковый был. А ведь руку туда не сунешь и не заглянешь в печь-то, как он, кирпич-то, там обжигается. Да и от дров много зависит, от погоды, от ветра. Другой раз стараешься-стараешься, а кирпич хоть брось. Остужать печи тоже уметь надо, а то кирпич ломкий будет…»

– Фока Иванович, обедать иди!

– Батюшки, долго же я просидел! Не заметил, как молодежь вернулась с реки и отобедала.

Работники отдыхали после обеда. Ванька собрал кружком девок и рассказывал им что-то смешное. Девки краснели, фыркали, некоторые громко хохотали, покатываясь со смеху, или замахивались на Ваньку, а он как ни в чем не бывало делал на минуту серьезную мину и продолжал свой веселый рассказ.

Пожилой мужик Сафроныч крикнул Ваньке:

– Ты што, браток, не зовешь обедать новеньких-то!

– Звал я их, дядя Митрий, да не идут! Хочут, видимо, Елпанову всю работу переделать. Мы, говорят, уже отобедали.

– Елпанову всю работу никак не переделаешь, ее вон сколь много. Он кормить даром не будет, завсегда работу найдет, хоть в дождь, хоть в ненастье, хоть с неба камни валитесь. На то он и хозяин, а мы работники. Говорят, они раньше были беднота, как мы. Дед его на одной лошадешке приехал. Ишь развернулись, помню, еще сам Петро живой был…

– Тише ты! Сам идет!

Иван Петрович любил подходить к своим работникам тихо, незамеченным. Появлялся вдруг, как вырастал из-под земли.

– Ну что, ребята, доложили четвертую-то печь? Хорошо! Осталась пятая! Фока Иванович, к вечеру запали все!

– Иван Петрович, в баньке бы попариться седни да отдохнуть до утра. Утром можно и запаливать.

– А ты вспомни, когда же первую-то садили? А если сырец плохо просушен да вся печь осадку даст! Тогда что? Опять кирпич с браком пойдет.

– Кирпич там насажен просушенный, Иван Петрович, а садили печь мы позавчера вечером.

– Нет, Фока, как хотите, а все печи запалить седни же. Баню истопить можно. Я прикажу Нениле. Но чтоб печи вечером топились все.

Елпанов, закончил разговор, резко повернулся и подошел к новым работницам.

– Ну, девицы красны, на сегодня хватит! Идите ужинайте и отдыхайте, а завтра спозаранку на заимку поедем.

Пока те умывались в кадке у колодца, он разглядывал большущие поленницы и про себя дивился: «Эк ведь, сколь за полдня сделали, натужно старались… Видно, и впрямь добры работницы! А, может, вид делают спервоначалу-то? Да нет, пожалуй… По строкам сноровку-то и не захочешь, а наживешь! Надо будет им новые обутки сделать да одежонку кое-какую – пусть на заимке коров да телят пасут.

А что толку мне от снохи и внучки, какие они мне помощники? Только и знают, что деньги вымогать! Виданное ли дело: девке и двенадцати еще нет, а она уже на приданом помешалась! Обе они с матерью хороши, так и норовят урвать… Нет уж, кукиш с маслом: хватит! Женюсь после Покрова на Марине – и баста! Знайте, кто есть Иван Петрович Елпанов!»

Разгоряченный такими мыслями, он пытался успокоиться, самого себя образумить: «А пойдет ли она за меня? Мне как-никак семидесятый идет, а ей всего девятнадцать… Была не была, посватаюсь – может, и пойдет! Надоело, поди-ка, горе мыкать по чужим людям, вечно в строке…»

Любовь к молодой девушке, казалось, прибавила Елпанову новых сил, энергии и даже доброты к людям. Он пообещал работникам, если к Успенью все хлеба будут сжаты, снопы с полей свезены и уложены в скирды, устроить для них хорошие отжинки[119]; обещал даже рассчитать всех раньше Покрова. Работники знали, что Елпанов, если уж что пообещает, то никогда не забывает и не обманывает. И старались изо всех сил управиться со жнитвом, работали не покладая рук.

Мужики судачили в отсутствие хозяина: «Чё это поделалось нынче с Елпановым? Какой-то он стал не такой, как раньше. Подобрел, что ли? Может, в праведники метит? Доживем – узнаем. А покуда кто его знает, чё у его на уме? Лишь бы не забыл рассчитать нас, как посулено».

…Кажется, сама природа благоприятствовала в тот год Ивану Елпанову. Стояли на редкость погожие дни бабьего лета, урожай удался на славу. Хлеба были сжаты, снопы сложены в скирды, на заимке докапывали картошку, рвали коноплю, убирали все последнее с огорода.

Кирпичников хозяин рассчитал уже давно: елпановский кирпичный завод с наступлением холодов, когда глина ночами начинала замерзать, работать заканчивал. Кирпича этим летом заготовили много: вдоль всего правого берега Кирги тянулись длинные склады, крытые тесом и берестой.

Все крупные работы сделаны, осталась только молотьба. Пора было устраивать отжинки. Елпанов велел бабам на заимке варить пиво и кумышку, печь пироги, варить картошку и мясо.

На заимке за