Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Ой, Маринка, какой тебе он платок-то подарил – красота! У меня тоже красивый, да похуже. Давай до поскотины дойдем, присядем да хорошенько разглядим. А когда в Вагановой пойдем на игрища, ты мне дашь своего, на один вечер только, поносить?

– Да дам, конечно…

– Да ты чё-то невеселая, а, Маринка?

– А с чего мне веселиться-то, приду вот сейчас к пустой избушке… А потом хуже того – после Покрова крестный домой возвернется, будет пить да буянить, свои деньги пропьет, до моих доберется, вымогать будет. А жена его, Лизаветушка, как платок увидит, дознаваться станет: где взяла? Если правду сказать, что хозяин просто так подарил, всяко насмехаться начнет!

– Нет уж, дудки! – посерьезнела Дунька. Ее маленькие колючие глазки засверкали злыми огоньками. – Я бы в кровь исцарапала мачеху, если бы она стала у меня платок отбирать. А деньги я и так отдам тятьке, он меня жалеет. Да и он у нас не пьет вино-то. Как поедет на ярмарку в Ирбит, мне что-нибудь купит.

– Давай, Маринка, воротимся назад в Прядеину к Елпанову, скажем, што передумали, останемся куделю чистить, а там, может, еще што…

– Нет, Дуня, пойдем домой. Петра все-таки я должна повидать, все сердце изболелось. Пусть хоть его родители меня ненавидят, а с Петром я все равно должна встретиться, а то он подумает, что я его забыла, нашла другого. Обещала я ему к Покрову обязательно быть дома. А к Елпанову я наниматься боле не буду.

– Беда мне с тобой, Маринка, в Харлову ты не хотела, что крестный деньги у тебя отбирать будет. Вершинины ведь нас на работу брали… Не пошла… Теперь уж, кажется, чего бы лучше у Елпанова – опять не ладно, дома тоже нехорошо… Ишь царица какая нашлась. Как последние обутки спадут, бегом побежишь да поклонишься. Ну подумай сама, у меня хоть тятька родной дома, а у тебя брат пьяница.

Маринка ничего не сказала больше своей задушевной подруге. Слезы крупным горохом полились из ее глаз, она отвернулась от подружки, смотрела в сторону на осенние желтые листья под ногами.

Дунька, увидев, что подруга ее плачет, быстро догнала, обняла крепко за шею:

– Маринка, милая, не реви, не надо, вот увидишь – все хорошо будет. Чичас придем к нам, наедимся, вечером на игрища сходим, Петра твоего увидим. Если он к нам сразу не подойдет, то я выберу время, отведу его в сторонку и скажу, что Маринка с тобой хочет поговорить. А потом ночевать к нам придем, у нас на полатях тепло. А завтра в избе вашей печь затопим да мыть начнем. Я тебе помогу. Вот увидишь – все хорошо будет, я у тятьки отпрошусь, он непременно отпустит, он добрый. Только ты, Маринка, не реви.

– Ладно, Дуня, я уже не реву, пойдем скорее, а то как бы дождь не пошел, небо, вишь, застилать тучами стало. Теперя вить осень.

Всю дорогу Марину одолевали невеселые думы, угнетало какое-то дурное предчувствие, болело сердце. Если бы не ее возлюбленный, которого она любит, кажется, нечего было делать в родной деревушке.

За все время дороги не один раз думала сказать своей задушевной подружке, что говорил ей Елпанов, но решила оставить пока в тайне. Да и зачем говорить? Неужели он в самой деле приедет сватать ее, просто пошутил, да и все. «Ну какая я ему невеста, мне девятнадцать, а ему, говорят, уж больше шестидесяти. Хоть и крепкий он на вид, но разве сравнишь с Петром! Не бывать этому!»

– Ты чё, Маринка, бормочешь? Чему это не бывать? А если будет? – захохотала Дунька.

– Ой, задумалась я.

– Все о Петьке думаешь? Думай не думай, а сто рублей не деньги. Пойдем скорее, домой охота. Хорошо, да в людях, худо, да дома. С полей убрались, теперя вечёрки да посиделки начнутся, весело будет. Не горюй, Маринка!

Маринкина любовь

Деревня Ваганова образовалась примерно в то же время, как и все близлежащие мелкие деревни, такие как Галишева и другие. Первыми жителями были каторжане, отбывшие каторгу и сосланные в Зауралье на вечное поселение.

Неказистая на вид деревня, в которой было не более трех десятков домов, ютилась на берегу Кирги. На самом краю деревни, в тени раскидистых черемух и рябин, стояла одинокая покосившаяся избушка, окна которой подслеповато глядели на проезжую дорогу. Когда-то у этой избы были мало-мальские пристройки, теперь же, кроме завалившихся на бок ворот и раскрытого, без крыши, сарая, ничего не было. Палисадник перед окнами давно был изрублен на дрова, только кусты черемухи, несмотря ни на что, продолжали буйно разрастаться и давали тень и приют в жаркие летние дни, а заодно скрывали от глаз проезжающих по дороге людей все убожество и ветхость этого подворья.

Марина родилась и выросла в этой избе. Детство было тяжелым. Да и какое оно могло быть в крестьянской семье, в которой умер самый главный кормилец? Правда, по словам матери, отец Маринки, Василий Анисимович, был непутевый, любил выпить и был не приучен к труду. За лень и пьянство его часто выгоняли с работы. В деревне его не уважали и в открытую называли лентяком, а за то, что он не задерживался больше чем на сезон ни у одного хозяина, дали прозвище Беглый.

Маринка не помнила своего отца, но в ее память врезались жалобы больной матери. Особенно трудно и тяжело было зимой. Маринка вспомнила, как они с матерью зимним вьюжливым вечером лежали на печи, зарывшись в рваное тряпье, стараясь защититься от пронизывающего холода. Дров не хватало, и едва протопленная с утра печь скупо отдает последнее тепло, ветер воет в трубе. Заткнутое тряпкой разбитое окно промерзло насквозь. Мать болезненно ворочается, вздыхает и крестится: «Господи, и чё эта хворь ко мне привязалась. Скорей бы проходила, выздороветь бы к Рождеству. Хоть бы где у кого избу помыть. Люди будут разговляться, а у нас есть-то нечего. До чего же мы дожили, – мать бережно пододвигает к себе Маринку. – Спи, дочка, завтре пойдем к дяде Никите, он нам дров привезет, у нас тепло будет». Маринка прижимается к теплому материнскому боку и засыпает.

Наутро метель стихает, отдав свои силы уральскому морозу. Стены избушки промерзли насквозь – печь совсем остыла. Маринка проснулась от того, что у нее замерзли ноги. В избушке такой холод, что